Плата: Элиана почувствовала ожог на ладонях, хотя кожи огонь не коснулся. Несколько секунд она не могла разжать пальцы. Потом боль ушла, оставив дрожь.

Имена загорались одно за другим.

Белый огонь в очаге становился выше.

Черные розы теряли бутоны.

Но Элиана тоже теряла.

Малое, скажет кто-то. Смех. Запах. Строку письма. Силы. Но человек состоит из таких малых вещей. Из них строится дом внутри.

Когда она дошла до имени Иларии, Рейнар сам вышел вперед.

— Его назову я.

Магда резко сказала:

— Это может взять с тебя.

— Должно.

Элиана посмотрела на него.

Он стоял перед углублением матери, бледный, но прямой.

— Илария Арвендор, — сказал Рейнар. — Моя мать. Хозяйка Черного Крыла. Защитница, которую назвали безумной. Она не пыталась сделать меня ключом. Она пыталась снять с меня чужую ленту. Ее имя возвращается дому. И мне.

Белый огонь ударил вверх.

Рейнар вскрикнул.

Элиана бросилась к нему, забыв все запреты. Но он устоял.

Перед ним возникло видение: маленький Рейнар в детской, Илария закрывает зеркало, Моргарт держит мальчика за плечо. Потом взрослый Рейнар в обеденном зале говорит Элиане: «Наш брак был ошибкой». Два предательства наложились друг на друга: ребенок, которому солгали о матери, и мужчина, который повторил ложь над женой.

Плата взяла его голос.

Не навсегда — Элиана почувствовала. Но на несколько мгновений Рейнар не мог произнести ни звука. Только стоял, держась за край каменной чаши, и смотрел на имя матери, светящееся полным белым огнем.

Илария.

Роза у ее места осыпалась.

Осталось пять темных имен.

Неизвестных.

Элиана едва стояла.

Магда подошла и схватила ее за плечи.

— Хватит.

— Нет.

— Хватит, я сказала.

— Если остановимся…

— Если продолжишь, сердце начнет брать больше. Ты уже теряешь куски памяти.

Рейнар повернулся к ней. Голос еще не вернулся, но взгляд спросил то, что он не мог сказать.

Элиана отвела глаза.

Поздно.

Он понял.

Ориан, бледный, произнес:

— Миледи, даже юридически мертвые женщины не требуют, чтобы вы перестали быть живой.

— Юридически? — Магда рявкнула. — Ты сейчас серьезно?

— Это мой способ не паниковать.

Эстара подошла к темным углублениям.

— Дом может сам дать одно имя?

Белый огонь дрогнул.

На первом темном месте проступила буква.

Н.

Потом еще.

НЕРА.

Магда нахмурилась.

— Нера? Я не знаю такой хозяйки.

Огонь вспыхнул, и Элиана увидела девушку почти своего возраста. Не в богатом платье. В простом сером. С ключами служанки на поясе. Она стояла перед закрытой детской дверью, держа младенца, и говорила: «Я не жена. Но я его не отдам».

Ориан прошептал:

— Не только жены.

Эстара побледнела.

— Хозяйками становились и те, кого дом выбирал без брака.

— А род стирал их полностью, — сказал Каидан.

Элиана почувствовала, как печать тянет ее к имени.

Нера.

Служанка? Кормилица? Женщина без фамилии, которую дом признал защитницей ребенка, а род даже не внес в брачные книги.

— Нера, — произнесла Элиана. — Хранительница без брачного кольца. Женщина, которая защищала ребенка, хотя род не дал ей имени рядом с собой. Ее имя возвращается дому.

Плата ударила резко.

Она забыла цвет глаз отца.

Странная потеря.

Не больная даже.

Пустая.

Она знала, что у него были глаза. Знала лицо. Но цвет исчез. И вместе с ним будто ушла маленькая часть власти, которую он еще имел над ней.

Это оказалось почти облегчением.

Имя Неры вспыхнуло.

Розы у очага зашипели.

Оставалось четыре.

Но сердце дрогнуло иначе.

Не требовательно.

Предупреждающе.

Белый огонь поднялся и сложился в образ двери.

За ней — луна.

Почти полная.

Селеста и Моргарт уже начинали.

— Они у зеркальной часовни, — сказала Элиана.

Рейнар наконец смог говорить. Голос был хриплым.

— Сколько имен нужно, чтобы открыть сердце безопасно?

Магда смотрела на очаг.

— Достаточно, чтобы оно слушало хозяйку. Не достаточно, чтобы полностью исцелить.

— То есть?

— Оно откроется. Но если ударят сильно, клятвы могут снова захватить корни.

Элиана посмотрела на оставшиеся темные углубления.

Четыре неизвестных имени.

Четыре розы.

Четыре цены.

Она не выдержит все сейчас.

И если попробует, дети могут остаться без нее еще до битвы.

Как бы горько ни было, пришлось признать.

— Остановимся, — сказала она.