— Тесто. Оно умерло ещё до печи.

Пинна распахнула глаза.

— Вы и тесто слышите?

— Хорошее тесто слышно всем. Плохое — тоже, просто люди делают вид, что нет.

Мы вошли в кухню.

И я сразу поняла: вот настоящее сердце Грейнхольма.

Не тронный зал, не портретная галерея, не спальни хозяев, не башни с зелёными огнями. Кухня.

Огромная, каменная, с низкими сводами и длинными столами, засыпанными мукой. Вдоль стен висели сковороды, пучки трав, связки чеснока, медные половники, тяжёлые ножи. В дальнем углу горел большой очаг — точнее, дымил, плевался искрами и делал вид, что не понимает, чего от него хотят. По комнате сновали поварята, служанки, мальчишки с водой, девицы с корзинами. Все двигались быстро, но как-то испуганно, словно каждое действие могло стать последним.

У центрального стола стояла женщина, которую невозможно было не заметить.

Широкие плечи. Седая коса, уложенная вокруг головы. Руки по локоть в муке. Лицо суровое, как налоговая ведомость. Если бы эта женщина сказала горе сдвинуться, гора, наверное, попросила бы уточнить — вправо или влево.

Марта.

Я поняла это сразу.

Она тоже поняла, кто я.

И не обрадовалась.

— Это ещё что такое? — спросила она, глядя не на меня, а на Сивку.

Сивка вытянулась.

— Госпожа Марта, леди Лиара хотела…

— Леди Лиара хотела завтрак, — сказала я.

Все на кухне замерли.

Вот буквально все.

Поварёнок с ложкой. Девица у кадки. Мальчишка у дров. Даже очаг перестал шипеть на миг, словно ему тоже стало интересно.

Марта медленно вытерла руки о фартук.

— Завтрак для господ подают в малой столовой.

— Мне не подали.

— Значит, был приказ.

— Чей?

— Не мой.

— Уже легче. Я бы расстроилась, если бы вы лично решили морить меня голодом.

У Марты чуть дрогнула бровь.

Сивка сзади задышала слишком громко.

— Миледи, — произнесла кухарка так, будто слово было плохо прожарено, — кухня не место для господ.

— А голод не спрашивает о титуле.

— У вас есть горничные.

— Они тоже не завтракали?

Пинна вдруг пискнула:

— Я ела корку.

Марта метнула на неё взгляд. Пинна спряталась за Сивку.

Я прошла ближе к столу.

Мука была сероватой. Не испорченной, нет. Просто уставшей. Рядом стояла миска с опавшим тестом. Оно лежало тяжёлой кислой массой и пахло так печально, что мне захотелось накрыть его платком и прочитать отходную.

— Кто ставил? — спросила я.

Марта медленно повернулась ко мне.

— Что?

— Тесто. Кто ставил?

— Я.

— Вода была холодной.

Один из поварят едва слышно втянул воздух.

Марта сузила глаза.

— Вода была как надо.

— Нет. Вода была холодной, потому что очаг опять капризничал, а ждать вы не могли. Дрожжи уже слабые, мука тяжёлая, соль сыровата. Вы замесили на упрямстве, а не на тепле. Упрямство хлеб не поднимает.

Кухня затаила дыхание.

Марта смотрела на меня с выражением человека, который выбирает, чем меня удобнее убить — скалкой или взглядом.

— Сколько вам лет, миледи? — спросила она.

— Двадцать три.

— А мне пятьдесят восемь. И сорок из них я кормлю дома, где от одного завтрака зависит, будет ли хозяин добрым к полудню. Не учите меня хлебу.

— Не учу. Спасаю.

— От чего?

Я посмотрела на миску.

— От похорон.

Где-то сзади кто-то захрюкал, пытаясь сдержать смех.

Марта рявкнула:

— Тихо!

Все снова стали каменными.

Я не отступила.

Не знаю, откуда взялась смелость. Может, от голода. Может, от ночного шёпота в стене. А может, от того, что здесь, на кухне, впервые за сутки я оказалась на знакомой земле. Люди могли не хотеть меня, дракон мог считать браком только договор, но тесто — тесто врало плохо. Очаги капризничали честно. Молоко скисало по причине, а не из политической необходимости.

— Позвольте мне попробовать, — сказала я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы леди.

— Сегодня я уже была не той невестой, не той женой и не той гостьей. Быть не той леди — почти отдых.

Марта уставилась на меня.

Потом медленно перевела взгляд на мои руки.

— Вы хоть раз месили тесто?

Сивка открыла рот, чтобы, вероятно, защитить мою честь, но я ответила первой:

— Я вела хозяйство Ортенов последние семь лет.

— Это не ответ.

— Да. Месила. Пекла. Солила. Квасила. Считала крупу, разводила закваску, ругалась с поставщиками, отличала хорошую муку от подмешанной мелом и однажды спасла весь яблочный урожай от плесени, потому что наша экономка решила, что проветривание погреба — буржуазная выдумка.