— Зато много шансов умереть с целым лицом.
Даррен улыбнулся.
— Вы переоцениваете целые лица.
Он шагнул дальше в пещеру.
Сердце позади нас билось всё сильнее. После признания Рейнара, после моих слов, после освобождения Арена оно стало живее. Не здоровым — нет, до здоровья было далеко. Но свет его уже не метался слепыми зелёными вспышками. Он дышал. Слушал.
И сейчас тянулось ко мне.
Я чувствовала это кожей.
Даррен тоже чувствовал.
— Посмотрите, — сказал он, глядя на моё запястье. — Какая ясная метка. У Элианы не вышло даже искры. Бедная девочка так старалась быть нужной, а Сердце даже не взглянуло. А вы пришли в чужом платье, с раздражением и голодом, и дом лёг к вашим ногам.
— Дом не лёг к моим ногам, — сказала я. — Он попросил помощи.
— Все просят помощи, когда хотят подчинить.
— Это вы путаете просьбу с поводком.
Он рассмеялся.
Тихо.
— Ах, Лиара. Вот за это вы мне почти нравитесь. Вам действительно кажется, что мир можно накормить хлебом и заставить быть честным.
— Нет. Но иногда хлеб помогает понять, кто пришёл к столу с ножом.
Даррен посмотрел на Сивку.
— Тогда советую выбирать следующие слова осторожнее. Ваша горничная кажется мне хрупкой.
Рейнар сделал шаг.
Я взяла его за руку.
Он остановился.
Только потому, что почувствовал меня. Не приказ. Не удержание. Связь.
Я тихо сказала:
— Он кормит Сердце страхом.
Рейнар не обернулся.
— Знаю.
— Тогда не давай ему свой.
Его пальцы сжались на моих.
— Поздно.
— Нет.
Даррен наблюдал за нами с явным удовольствием.
— Как трогательно. Неужели древний дом наконец получил настоящую пару? Дракон и хозяйка. Огонь и очаг. Сила и тепло. Боги, как любят старые легенды такие совпадения.
— Ты не веришь в легенды, — сказал Ларс Виттен.
Старый управляющий стоял у Сердца, поддерживая Арена. Стеклянная рука его светилась слабым зелёным огнём. Он был страшно бледен, но взгляд держал прямо.
Даррен повернулся к нему.
И вот тут в его лице впервые мелькнуло настоящее раздражение.
— Ларс. Признаюсь, я надеялся, что вы уже умерли окончательно.
— Я тоже. Но упрямство оказалось семейным.
— Как скучно вы распорядились подаренной вам жизнью. Два года под землёй, рядом с испорченным садовником и трещиной в Сердце.
— Зато с чистой совестью.
Даррен улыбнулся.
— Не льстите себе. Вы открыли оранжерею.
Ларс не отвёл взгляда.
— Да.
— Видите? Чистота уже треснула.
— Трещина не всегда делает вещь бесполезной. Иногда через неё выходит яд.
Арен поднял голову.
Он ещё дрожал после освобождения, но в его глазах уже было больше человека, чем стекла.
— Вы сказали, что я чудовище, — произнёс он.
Голос слабый, но ясный.
Даррен посмотрел на него почти с досадой.
— Арен, мой мальчик, вы и были чудовищем. Просто редким.
— Нет, — сказал Арен. — Я был испуган.
Сердце вспыхнуло.
Небольшая волна света прошла по стеклянным стенам пещеры.
Даррен заметил.
Его улыбка стала тоньше.
— Слова, слова. Этот дом всегда был полон красивых оправданий. Рейнар был испуган, когда запер крыло. Элиана была испугана, когда резала ладонь. Нерис была испугана, когда сбежала. Кайр был испуган, когда подписывал мои бумаги. Как удобно. Страх делает всех невинными.
— Нет, — сказала я. — Страх делает всех честными, если они перестают прятаться за него.
Он посмотрел на меня.
— А вы? Честны?
— Да.
— Тогда скажите: вы хотите Сердце?
Вопрос ударил неожиданно.
Рейнар повернул голову.
Все затихли.
Сердце билось за моей спиной. Огромное, древнее, живое. Оно могло дать силу. Право. Место, которого у меня никогда не было. Не второе, не чужое, не выданное вместо сестры. Моё.
Даррен знал, куда бить.
Он всегда знал.
Я медленно вдохнула.
— Хочу.
Рейнар сжал мою руку.
Даррен улыбнулся.
Победно.
Но я договорила:
— Хочу, чтобы оно перестало болеть. Хочу, чтобы в этом доме дети спали без зелёного огня. Хочу, чтобы кухни пахли хлебом, а не страхом. Хочу, чтобы мёртвые перестали держать живых за горло. Если это называется хотеть Сердце — да, хочу.
Улыбка Даррена потускнела.
— Как благородно.
— Нет. Устала просто.
Марта внезапно сказала:
— Вот это правда.
Даррен резко поднял руку.
Серые люди двинулись.
Один шаг.