— Это лучше, чем я представляла, — выдохнула она.

Он застонал — низко, глухо, — и его поцелуи стали жарче. Он целовал её шею, плечи, ключицы, спускаясь всё ниже. Его пальцы нашли край её рубашки, потянули вверх — и она помогла ему, приподнялась, позволяя ткани соскользнуть. Рубашка упала на пол, и Ванесса осталась обнажённой — впервые перед ним, в свете камина.

Он замер.

— Ванесса, — выдохнул он. Только имя. Но в том, как он его произнёс, было всё: восхищение, желание, благодарность, любовь.

— Не смотрите так, — прошептала она, краснея. — Я не... я обычная. Конопатая, рыжая, не как те леди из Совета...

— Вы, — перебил он, и его голос прозвучал почти сердито, — самая красивая женщина, которую я видел. — Он коснулся её щеки, провёл пальцем по россыпи веснушек на скуле. — Каждая веснушка, каждая чёрточка. Вы — прекрасны и вы — моя.

Он наклонился и поцеловал её веснушки — одну за другой, медленно, трепетно. Ванесса зажмурилась. От его губ по коже разливалось тепло — горячее, покалывающее, — и каждый поцелуй отдавался где-то глубоко внутри, в том месте, где уже полыхал пожар.

— Дамиан, — прошептала она. — Пожалуйста...

— Что?

— Не останавливайтесь.

Его губы спускались ниже — по шее, по груди, по животу. Его руки гладили её бока, талию, бёдра — везде, где только могли дотянуться. Он изучал её тело, как изучал древние манускрипты — тщательно, внимательно, с благоговением. И каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение губ и пальцев заставляло Ванессу стонать — тихо, сдавленно, не в силах сдерживаться.

Её пальцы скользнули по его плечам, по груди, по животу — твёрдому, с рельефными мышцами под горячей кожей. Она потянула его рубашку вверх, и он помог ей снять её — резким движением, через голову. Рубашка полетела на пол.

Ванесса замерла, разглядывая его. Широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая старыми шрамами — следами боёв, допросов, покушений. Узкая талия. И ниже — то, что заставило её сглотнуть и покраснеть ещё сильнее.

— Вы... — начала она.

— Я знаю, — перебил он. — Шрамы. Это профессиональное.

— Я не о шрамах, — прошептала она. — Я о... — она запнулась, не зная, как сказать.

Он понял и усмехнулся — коротко, с тенью того самого мужского самодовольства, которое бывает у всех мужчин, когда женщина смотрит на них вот так.

— Это тоже профессиональное, — сказал он. — Верховный инквизитор должен быть... внушительным во всём.

Ванесса прыснула — нервно, возбуждённо.

— Вы шутите. Сейчас, в такой момент.

— Я учусь, — ответил он. — У вас.

И снова поцеловал её — на этот раз жёстче, требовательнее. Его тело прижалось к ней — горячее, тяжёлое, настоящее. Она чувствовала его всего — каждую мышцу, каждый шрам, каждый дюйм его кожи.

Ванесса ожидала, что верховный инквизитор, привыкший всё контролировать, будет контролировать и это. Но он терял контроль — с каждым движением, с каждым поцелуем, с каждым прикосновением. Его руки дрожали, когда он касался её. Его дыхание сбивалось, когда она отвечала на его ласки. Его губы шептали что-то, но она не разбирала слов, только интонацию: жаркую, отчаянную, полную подавляемой годами страсти.

Он вёл — но не как инквизитор, а как мужчина, который наконец получил то, чего хотел. И она — Ванесса Тиррен, которая всю жизнь делала всё наперекор, которая спорила, возражала, шантажировала и никогда не подчинялась, — она подчинилась. Не потому, что он заставил. А потому, что ей захотелось.

Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть, — она вскрикнула. Не от боли, от ощущения, что они наконец стали одним целым. Он замер, глядя на неё — проверяя, не сделал ли больно. Она обхватила его ногами, притянула ближе и прошептала:

— Не останавливайтесь. Никогда не останавливайтесь.

И он не остановился.

Они двигались вместе — сначала медленно, неуклюже, приноравливаясь друг к другу. Потом быстрее. Ритм нарастал — как волна, как шторм, как та самая буря, которую Ванесса чувствовала в его ауре с первого дня. Его движения становились резче, глубже, требовательнее. Её стоны — громче, свободнее, без стеснения. Она впивалась пальцами в его плечи, выгибалась навстречу, встречала каждый его толчок — и с каждым движением пожар внутри неё разгорался всё сильнее.

— Ванесса, — хрипел он, — я... я не могу... вы... вы такая...

— Не говорите, — выдохнула она. — Просто... просто...

Он понял и замолчал.

Остались только движения, только жар и его тело в ней. Только её стоны и его хриплое дыхание. Нарастающее, невыносимое, ослепительное напряжение, вдруг взорвалось, разлетелось на тысячи осколков, захлестнуло её волной чистого наслаждения.

Ванесса закричала — не сдерживаясь, не стесняясь, — и он последовал за ней. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на мгновение, а потом — с глухим, сдавленным стоном — рухнул на неё, тяжело дыша.