— Знаю. — Он чуть усмехнулся — коротко, горько. — Вы никогда не просите. Вы просто делаете. Переставляете книги, меняете бельё, приносите чай во время допроса. Врываетесь в мою жизнь, как... как ураган. И я... — он выдохнул, и этот выдох был похож на стон, — ...я устал ждать. Я больше не могу. Целый месяц я сдерживался. Держал дистанцию. Уходил в кабинет, когда хотел остаться. Отпускал вас, когда хотел прижать к себе. Я так больше не могу.

Ванесса медленно поднялась, отложила спицы и встала напротив него. Босиком, в ночной рубашке, с распущенными волосами. Маленькая — едва доставая ему до плеча, но сейчас она чувствовала себя... равной. Женщиной, которая стоит напротив мужчины. Своего мужчины.

— Я тоже устала, — сказала она. — Ждать, думать, гадать почему вы не приходите. Лежать в постели и представлять, как вы входите в эту дверь. — Она шагнула к нему — Я не просила вас быть терпеливым. Я хотела, чтобы вы пришли.

— Я боялся.

— Чего?

— Вас. — Он усмехнулся — коротко, горько. — Не в том смысле, в каком все боятся меня. Я боялся... того, что будет дальше. Что если я приду к вам — по-настоящему, без брони, без мантии, без «лорда Мортегара», — то я уже не смогу уйти. Не смогу притворяться, что этот брак — временный.

— Он давно не временный, — прошептала Ванесса. — Может быть, с самого начала. Может быть, с того момента, как вы надели на меня наручники.

— В образовательных целях.

— В очень образовательных целях. — Она чуть улыбнулась. — Я многое усвоила. Например, что вы — не чудовище. Что вы — человек, который боится. Который... — она коснулась его груди — легко, кончиками пальцев, — ...любит.

Он вздрогнул от её прикосновения. Верховный Иинквизитор, человек, который не вздрагивал от ударов меча, — вздрогнул от прикосновения её пальцев к своей груди. Его сердце билось под её ладонью — быстро, оглушительно, совсем не так, как обычно.

— Да, — сказал он. — Люблю. Я не говорил этого раньше, потому что не умею. Но сейчас... сейчас я хочу, чтобы вы знали. Я люблю вас, Ванесса. С того момента, как вы облили меня пеной и не извинились. Я люблю вас — и я устал ждать.

— Тогда не ждите, — прошептала она.

Его рука легла на её затылок — большая, тёплая, пальцы зарылись в волосы. Он притянул её к себе — не резко, как в прошлый раз, а... властно. Так, как двигается человек, который наконец перестал сдерживаться. Его губы накрыли её губы — и это был не тот жёсткий, требовательный поцелуй из кабинета. Это был поцелуй-жажда, поцелуй-голод. Поцелуй человека, который месяц представлял этот момент — и теперь не мог насытиться.

Ванесса ответила — сразу, без колебаний. Её губы раскрылись навстречу, её руки легли на его плечи, её тело прижалось к нему. Она чувствовала его всего — жар его груди сквозь тонкую ткань рубашки, напряжение его мышц и биение его сердца.

Поцелуй углубился. Его язык скользнул в её рот — требовательно, жадно, — и Ванесса застонала. Тихо, сдавленно, не в силах сдержаться. Этот звук словно сломал что-то в Дамиане. Его руки сжались сильнее — одна на её затылке, вторая легла на талию, притягивая её ещё ближе, так близко, что между их телами не осталось воздуха.

— Ванесса, — выдохнул он, отрываясь от её губ. Его голос был хриплым, срывающимся. — Я... я не могу... нежно.

— Не надо нежностей, — перебила она, глядя ему в глаза. Её собственное дыхание сбилось, грудь вздымалась часто-часто, а внизу живота разливался жар — тягучий, сладкий, требовательный. — Я не хочу нежно. Я хочу вас, сейчас и всего.

Он на мгновение замер, глядя на неё. Его глаза, серые, глубокие, полыхнули чем-то тёмным, первобытным. А потом он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понёс в спальню.

Грета на своём кресле замерла, точно настоящая статуя. Её глаза были закрыты, но крыло — определённо — дрогнуло. Впрочем, Ванессе было всё равно. Сейчас для неё существовал только один человек.

Он опустил её на кровать и навис над ней, опираясь на руки. Свет камина из гостиной пробивался через приоткрытую дверь, рисуя золотые полосы на его лице, на его плечах и белой ткани рубашки. Он смотрел на неё сверху вниз — и в его взгляде было что-то, от чего у Ванессы перехватило дыхание.

— Вы прекрасны, — сказал он. Его голос дрожал.

— Вы тоже, — ответила она. — Особенно без мантии. И без... всего.

Он усмехнулся — коротко, скупо, — и наклонился к ней.

Их губы встретились снова — и на этот раз поцелуй был другим. Медленнее, глубже. Он целовал её, будто пробовал на вкус, словно запоминая каждое движение её губ, каждый отклик её языка. Его рука скользнула по её плечу, по ключице, по тонкой ткани ночной рубашки — и Ванесса выгнулась навстречу, не в силах лежать неподвижно.

— Вы дрожите, — заметил он, отрываясь от её губ.

— Это не от страха.

— А от чего?

— От... — она запнулась, подбирая слово, — ...ожидания. Я ждала месяц. Месяц представляла, как это будет. И теперь...

— И теперь? — его губы скользнули по её шее — легко, едва касаясь, — и Ванесса задохнулась.