— А может, он просто забыл. Инквизиторы тоже люди.

— Ты признаёшь, что он человек?

— Я признаю, что он забывчивый. Это не комплимент.

Ванесса толкнула дверь и вошла.

Спальня верховного инквизитора оказалась именно такой, какой она её представляла. Огромная комната с высоким потолком, задрапированная чёрным. Чёрные портьеры на окнах, чёрный балдахин над кроватью, чёрное покрывало и чёрные наволочки. Единственным светлым пятном был камин — огромный, сложенный из серого камня.

Мебель была массивной, из тёмного дерева. Платяной шкаф — величиной с небольшой дом. Письменный стол у окна — завален бумагами. На стенах — никаких картин, только оружие: мечи, кинжалы, арбалет. Над изголовьем кровати — фамильный герб Мортегаров, тот самый, с драконом и девизом «Mors certa, hora incerta».

— М-да, — произнесла Грета, оглядываясь. — Уютно, как в гробу.

— Вот именно, — кивнула Ванесса. — Это надо исправлять.

Она подошла к кровати и решительно сдёрнула чёрное покрывало.

— Кто спит на чёрном шёлке? — риторически вопросила Ванесса. — Это же как спать на ледяной луже.

— Инквизиторы, — ответила Грета. — У них аура тёмная. Им, наверное, комфортно.

— Никому не комфортно на льду. Даже инквизиторам.

Она принялась за работу. Снять старые простыни, натянуть новые — льняные, мягкие, светло-серого оттенка, пахнущие лавандой. Наволочки — такие же, серые, с аккуратной вышивкой по краю. Покрывало — тёмно-серое, шерстяное, тёплое.

— Цветовая гамма улучшилась, — прокомментировала Грета. — Было: чёрное на чёрном. Стало: серое на сером. Прогресс.

— Это называется «благородная сдержанность», — возразила Ванесса. — Я не собиралась делать ему розовое бельё. Я понимаю, что он не оценит. Но серый лён — это компромисс. Сдержанно, мужественно и полезно для кожи.

— Ты помешана на пользе для кожи.

— У него прекрасная кожа, — машинально сказала Ванесса и тут же прикусила язык.

Грета медленно повернула голову.

— Ты заметила, что у него прекрасная кожа?

— Я заметила, что он вообще... — Ванесса замялась, — ...в хорошей физической форме. Это профессиональное наблюдение. Я сваха. Я оцениваю внешность клиентов.

— Он уже не клиент. Он муж.

— Временный.

— Временный муж с прекрасной кожей, — Грета фыркнула. — Ну-ну.

Ванесса предпочла не продолжать этот разговор. Она закончила с кроватью и перешла к деталям. На пол у кровати лёг небольшой коврик — тёмно-бордовый, из всё тех же сундуков леди Изольды. На подоконник — третий горшок с геранью. На стол — маленькая лампа с ароматическим маслом.

— Всё, — сказала она, отступая на шаг. — Теперь здесь можно жить.

— Ты уверена, что он не выкинет всё это в окно?

— Уверена. Он не выкидывает вещи. Он их... терпит.

— Терпит?

— Как герань в кабинете. Как чехлы в пыточной. Как цветы на обеденном столе. Он ворчит, но не убирает. — Ванесса улыбнулась. — Это его способ принимать изменения. Молчаливое терпение.

— Или он просто копит злость для финального взрыва.

— Посмотрим.

Она ещё раз оглядела комнату. Стало определённо лучше. Светло-серый лён смягчал мрачность стен, коврик добавлял тепла, герань добавляла жизни. Даже герб над кроватью теперь смотрелся не так зловеще — скорее, как исторический артефакт.

— Уходим, — скомандовала Ванесса. — Он возвращается в шесть. У нас есть время замести следы.

Она не учла одного: Дамиан вернулся раньше.

В четыре часа пополудни, когда Ванесса сидела в своей гостиной и вязала очередной чехол — на этот раз для графина, в коридоре раздались шаги. Тяжёлые и быстрые, совсем не такие, как обычно.

Ванесса отложила спицы.

Шаги приближались. Они миновали гостиную, проследовали дальше — в западное крыло.

Раздался звук открываемой двери.

И тишина.

Долгая, звенящая тишина.

Ванесса затаила дыхание. Грета, сидевшая на своём кресле, медленно открыла глаза.

— Кажется, обнаружил, — прошептала гаргулья.

— Кажется.

Они ждали. Минуту. Две. Три.

А потом шаги раздались снова. На этот раз — в обратном направлении. Они приближались к гостиной Ванессы, и с каждым шагом половицы скрипели всё жалобнее, а воздух, казалось, становился холоднее.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Дамиан. Он был в дорожном плаще, с которого ещё не осыпалась пыль, — значит, он даже не зашёл в кабинет, а сразу направился в спальню. Его лицо было бесстрастным, но Ванесса, со своим эмпатическим даром, почувствовала волну — плотную, горячую волну, исходящую от него. Это был гнев. Настоящий, сдерживаемый с огромным трудом гнев.

— Госпожа Тиррен, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже обычного, — вы были в моей спальне.

Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Да, — ответила Ванесса, откладывая вязание. — Я поменяла бельё.

— Вы поменяли бельё. В моей спальне.