— Что?
Он несколько мгновений молчал, затем всё-таки сказал:
— Завтра осмотрю лицо снова.
Селеста рассмеялась.
Не весело.
— Конечно.
Она вышла.
В спальне первым делом подошла к зеркалу. Тёмная полоса действительно стала шире. Родинка так и не вернулась. Селеста провела пальцем по коже, потом заставила себя посмотреть не на чужие черты, а глубже, пытаясь найти собственную форму под ними. Ничего. Только иногда отражение едва заметно дрожало, словно две женщины не могли решить, кому принадлежит поверхность стекла.
— Селеста Моррен, — сказала она вслух.
Голос на имени оказался своим.
На фамилии снова стал лянинским.
Она закрыла глаза.
Лиане после её ухода тоже не стало легче. Первые несколько часов она была слишком зла на Селесту, чтобы думать о чём-либо ещё. На нож. На признание. На это честное «да», произнесённое наконец без оправданий. Потом злость отступила, и на её месте осталось нечто гораздо более неприятное.
Сравнение.
Лиана ненавидела его.
Знала, что это глупо.
Знала, что после всего произошедшего вопрос вообще не должен иметь значения.
И всё равно вечером стояла перед зеркалом, расчёсывала волосы новой деревянной расчёской, которую Роэн принёс несколько дней назад, и думала о Селесте. О её молодом лице, пока ещё почти полностью лянинском. О гладкой коже. О теле, которое Кассиан выбрал для продолжения собственной семейной истории. О голосе. О том, как муж смотрел на девушку в галерее.
Лиана провела пальцами по шраму.
Не отвела взгляд.
Это уже стало привычкой.
Но сегодня отражение раздражало.
Не потому, что лицо было плохим.
Потому что где-то в городе существовала другая женщина, собранная из того, что Кассиан когда-то счёл в Лиане лучшим.
Молодость.
Голос.
Родинка.
Воспоминания.
Влечение.
Даже куски материнства.
Что осталось здесь?
Шрамы.
Сорок один год.
Злость.
Слишком много памяти о его ошибках.
Лиана резко положила расчёску.
— Прекрати, — сказала она отражению.
Не помогло.
Она знала этот вопрос.
Все обманутые жёны, наверное, задавали его хотя бы однажды, даже если потом стыдились.
Чего не хватило во мне?
Раньше Лиана отвечала себе проще. Молодости. Лёгкости. Восхищения. Кассиан сам практически дал список. Теперь после встречи с Селестой всё стало хуже, потому что та больше не выглядела пустой молодой дурочкой, соблазнившей чужого мужа ради дома и статуса. Она оказалась живой. Виноватой, да. Слабой, тщеславной, способной закрывать глаза слишком долго. Но живой.
И красивой.
И молодой.
И, возможно, когда-то действительно любившей Кассиана своим собственным чувством.
Лиана почувствовала раздражение на себя.
Сколько ещё можно продолжать этот унизительный суд, где соперница всё время оказывается свидетельницей обвинения против жены?
Она вышла из комнаты.
Роэн был внизу. Сидел возле большого стола, склонившись над книгой, и что-то переписывал из старой ведомости. Эмир уже ушёл, Тара тоже. В доме стояла редкая тишина, только перо шуршало по бумаге и где-то под полом потрескивали трубы.
Лиана остановилась в дверях.
Роэн не поднял головы.
— Если будешь стоять и смотреть, я всё равно не начну писать красивее, — сказал он. Затем поставил точку и только тогда посмотрел. — Что случилось?
— С чего ты решил, что что-то случилось?
Он осмотрел её лицо.
— Ты уже минуту молчишь.
— Я иногда умею.
— После знакомства с тобой начал сомневаться.
Лиана прошла в комнату.
Села напротив.
— Селеста пришла меня убить, а я весь вечер думаю о том, что она моложе.
Роэн перестал писать.
Несколько секунд смотрел.
— Это неожиданное продолжение.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Лиана раздражённо провела пальцами по столу.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Роэн отложил перо.
— Объясняй.
Она ненадолго задумалась.
— Не хочу.
— Тогда зачем пришла?
Лиана посмотрела зло.
— Потому что ты умеешь задавать прекрасные вопросы.
— Работа.
Она вздохнула.
— Она сидела напротив меня.
Роэн слушал.
— С моим лицом.
Лиана коснулась щеки.
— Молодым.
— Почти.
— Не придирайся.
— Хорошо.
— И я смотрела на неё и всё равно думала…
Она замолчала.
Роэн ждал.
Лиана сжала губы.
— Чего во мне не хватило?
Он нахмурился.
— Для чего?
— Не делай вид.
— Я правда спрашиваю.