Останавливаются, не дав сказать ни единого слова, накидываются на меня, я не сопротивляюсь. Оказывать сопротивление при задержании —это ведь тоже статья. Не даю ни единого, даже самого малейшего шанса в будущем ко мне прикопаться. Хрена с два!

Меня довольно жестко впечатывают в капот, сковывают руки наручниками, заставляют ноги расставить на ширину плеч.

— Отпустите его! Он не виноват! — за спиной слышу истеричный голос Ольги. Судя по нему, она вот-вот готова кинуться на ментов с кулаками. Хреново. — На него напали! Отпустите! От не виноват!

— Гражданочка, следствие во всем разберется, — говорит ей один из парней в форме. — Свали домой. Холодно. А ты вон, в тонком халатике.

— Отпустите его! — чуть ли не топает ножкой. — Смоленский сам на него напал. Первый!

— Еще одно слово —и окажешься рядом с ним, — предупредительно рычит второй полицейский. — Хочешь?

— Н-нет, — говорит запинаясь. — Я же вас вызвала. Увидела, что драка, и позвонила.

— Вот и молодец. А теперь тебе пора домой.— Голоса удаляются. — Не мешай взрослым дядям делать свою работу. Без тебя разберутся, кто прав, а кто виноват.

— Но…— продолжает перечить.

Изо всех сил заставляю себя молчать.

— Да возьми же ты трубку! — тихо психую. Девочки еще спят, а я все никак не могу дозвониться до братьев. Они единственные, кто могут помочь.

Я уже, наверное, в сотый раз звоню Давиду, но он так и не перезвонил мне. Марат тоже молчит.

Братья, блин! Почему вас вечно где-то носит, когда вы так сильно нужны? А на этот раз так вообще, Маковецкому помощь нужна.

Но в динамике прекращаются длинные гудки и вместо них снова повисает тишина. Отнимаю телефон от уха, смотрю на экран. Вызов прерван сотовым оператором.

От безысходности слезы наворачиваются на глаза. На душе так горько, что хоть вой на луну.

Разумом понимаю, что звонить Макару сейчас бесполезно. Его «приняли» менты и отпустят невесть когда. Если вообще отпустят…

Вот зачем я ответила Ипполиту? Могла же проигнорировать. Промолчать!

Сделала бы вид, что не слышала его звонка, и ладно. Ничего страшного не произошло бы.

А теперь…

Теперь даже страшно представить, что будет дальше. Смоленский принципиальный и злопамятный, он приложит все силы, подключит все имеющиеся у него связи, чтобы Маковецкого посадить.

Я не знаю, что на самом деле случилось между мужчинами, но прекрасно видела, кто напал первым. И это был Ипполит! Точнее, его охрана.

Что ж я наделала… Как же мне страшно…

Макар ведь ни в чем не виноват!

Прячу лицо в ладонях, выпускаю горе наружу. Позволяю слезам литься из глаз.

— Тише, тише, родная, — приобнимает мама. Гладит по голове, по спине, слегка покачивает. — Мы обязательно придумаем, как Макара вытащить.

— Но, — из груди рвется всхлип,— как? — Отчаяниезатапливает.

Если братья не подключатся, то я ума не приложу как помочь!

— Ты знаешь, в какой больнице Ипполит? — От прозвучавшего вопроса слезы тут же исчезают.

После того что увидела, я близко к этому гаду не подойду!

Макар был один, без оружия и не проявлял агрессии, а Смоленский просто взял и натравил на него своих охранников. Ни с того ни с сего!

Даже думать не хочу о последствиях… Счастье, что Маковецкий в неравной схватке смог победить троих противников.

Очень переживаю о его ушибах. Я видела, как амбалы Смоленского били Макара. Отчетливо помню каждый удар.

Драка до сих пор стоит у меня перед глазами. Это было ужасно! Я была уверена, что Макара как минимум покалечат. И поэтому полицию вызвала.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезаю. — Он первый на Мака напал, мам, — отрываюсь от нее, смотрю матери прямо в глаза. Там нет ни толики осуждения.

Напротив, только сочувствие. И тревога. Мама переживает за Маковецкого так же, как я.

— Тебе нужно расстаться с ним, Оля, — вновь озвучивает свое мнение. И на этот раз я с ней согласна.

Мой глупый протест зашел слишком далеко.

— Я видеть его не могу.— Перед глазами снова встает картинка, как избивают Макара и я опять начинаю плакать. — Ипполит —сволочь, скотина и гад!

—Девочка моя, ты только сейчас осознала, с каким змеем связалась? — с горечью в голосе произносит мама.

— Угу, — киваю. — Только сейчас, — шепчу.

— Ох, милая, — тяжко вздыхает. Снова обнимает меня. — Ничего! Справимся! — подбадривает. — Мы, Торковские, женщины сильные! Никакому гаду нас не одолеть!

На слова нет ни сил, ни желание. Они пустое.

Крепче прижимаюсь к маме, вдыхаю самый родной запах. Запах безопасности, защиты и детства. В голове рождается план.