Мы с парнями до самого утра провозились с охраной квартиры Оли. То в подъезде камеры устанавливали, то искали возможные уязвимые точки, то разбирались с ищейками Ипполита.

Смоленский же не смог спокойно свалить накануне вечером. Он посреди ночи приехал с подмогой и решил устроить беспредел. Думал одолеть меня голыми руками. Не тут-то было!

Пришлось доходчиво объяснять людям, что не стоит больше к Оле соваться. Она занята.

— Макарушка, ты проснулся? — В коридоре раздается старушечий голос. Я только выключил воду, и газовая колонка прекратила шуметь.

— Доброе утро! — отвечаю из-за закрытой двери. — Одну минуту. Выйду сейчас.

— Не торопись, милок, — шаркая тапками по незастеленному коврами полу, говорит пожилая женщина. — Я пока завтрак накрою. Приходи.

— Хорошо, — говорю.

Беру первое попавшееся махровое полотенце из небольшого шкафа, что стоит у стенки с незапамятных времен. Подношу к носу, закрываю глаза и вдыхаю давно позабытый запах. Мысли уносятся в прошлое. Возвращаюсь в себя.

Все же хорошо, что я приехал сюда вместо гостиницы. Людмила Петровна, мать Али и моя теща в прошлом, очень многое значит для меня.

Чувствую, как снова обретаю давно потерянную частичку себя. Ни с чем несравнимое чувство!

Цепляюсь за него, пока могу уловить.

— Здравствуйте, — захожу на небольшую кухоньку. Она настолько крохотная, что если я сяду в центре на стул, то смогу дотянуться до лежащих продуктов в шкафах. Лишний раз вставать не нужно.

Улыбаюсь. На сердце становится сразу как-то светлее.

— Какими судьбами? — поворачивается, смотрит на меня. Взгляд прожигает до самого основания души. — Не просто так ведь решил проведать старушку.

— Не просто, — соглашаюсь. — Дела поблизости были, решил навестить.

Присаживаюсь за стол, Людмила Петровна ставит передо мной тарелку с глазуньей, нарезает домашний хлеб.

— Повзрослел, — произносит, внимательно меня изучая. — Но на сердце тоска, — продолжает анализировать. — Поделишься?

— Позже, — ухожу от прямого ответа. Не хочу отказом ее обижать.

Моя бывшая теща единственная, с кем я не испортил отношения после смерти Али. Только с ней общался все годы, о которых сейчас мечтаю забыть.

Людмила Петровна принимала меня любого. Злого и раскисшего, готового разнести все вокруг и не желающего дальше жить. Она меня вытаскивала, не позволяла отчаяться. Я до сих пор жив и смог справиться со всеми трудностями во многом благодаря именно ей.

— Лучше расскажите, как вы, — прошу старую женщину. — Может, помощь какая нужна. Я помогу!

Людмила Петровна смеряет меня многозначительным взглядом. Она упряма не меньше меня.

— Сначала скажи, — присаживается напротив меня, наливает в кружку красный чай. Отпивает. — С матерью помирился?

— Нет, — отрезаю. Я не желаю про нее говорить!

На кухне повисает тишина. Жую, но под осуждающим взглядом кусок в горло не лезет.

— Не смотрите на меня так, — не выдерживаю первым. — Не стану я с ней мириться. Она первая оказалась от меня!

— Твоя мать такой же живой человек, как и все остальные, — произносит мягко. — Людям свойственно ошибаться.— Мудрый взгляд пронимает до костей. — А еще нужно уметь прощать.

— Есть вещи, которые не прощают, — стою на своем. — А где Барс? — озираюсь по сторонам в поисках пса. Но в углу даже не стоит его миска.

— Помер он, — вздыхает. — Год назад.

— Сожалею, — сочувствую ей.

Снова переводим разговор в другое русло.

На этот раз никто из нас не касается болезненных тем, маневрируем, избегая острыхуглов. Сразу становится легче общаться.

— Извините, но мне нужно позвонить, — ставлю грязную посуду в раковину, благодарю за завтрак и возвращаюсь в комнату.

Нахожу лежащий на кровати телефон, снимаю блокировку и охреневаю. Двадцать пропущенных от Оли.

Что за ерунда?

Захожу в телефонную книгу, хочу перезвонить, как она сама вновь дозванивается до меня.

Поднимаю трубку.

— Маковецкий! Где они?! У тебя?! — У девушки на том конце провода настоящая истерика.

— Кто? — ничего не понимаю. Оля орет так, что больно ушам. Приходится держать трубку на расстоянии. — Успокоилась! — рявкаю на нее. Выслушивать тонну проклятий в свой адрес я не намерен.

Оля замолкает. Шмыгает носом и плачет.

Я напрягаюсь. Мне совершенно не нравится, к чему все это ведет.

— Скажи мне спокойно, — прошу ее. — Что случилось?

— Девочки где? — спрашивает.

— В смысле? — В груди становится холодно. Сердце превращается в лед. — Они пропали?

— Да! — плачет. — Маковецкий, прошу, скажи, что они у тебя!

— Где девочки? — без предисловий спрашиваю у старшего группы. Не до приветствий сейчас.

— Гуляют на детской площадке во дворе, — отвечает, словно ничего не случилось.