Илона застывает с приоткрытым ртом, а в ее глазах загораются злые огоньки. Максим же издает звук, похожий на сдавленный смешок.

— Анна, — в его голосе звучит откровенное веселье, — ты жестока.

— Я учусь у лучших, — парирую я.

Илона фыркает, разворачивается на каблуках и уходит, широко покачивая бедрами.

Максим смотрит на меня, а в его глазах пляшут черти.

— Ты только что послала дочь нефтяного магната, — говорит он.

— Она трогала тебя, — вырывается у меня.

— И что? Тебе не понравилось? — Беркутов обжигающе шепчет мне прямо в ухо.

— Мне не понравилось, что она думает, будто имеет на это право.

— Никто не имеет на это права, — шепчет он, и его дыхание щекочет мою шею. — Кроме тех, кому я сам позволю.

Вечер проходит как в тумане.

Мы сидим за столиком, слушаем джаз. Максим не сводит с меня глаз. Он почти не ест, только крутит в руках бокал с ледяной водой.

Я вижу, как на него смотрят другие женщины — с интересом и желанием, но мужчина будто не замечает всех этих соблазнительных взглядов. Он держит руку на спинке моего стула, и весь вечер проявляет внимание только ко мне — выбирает для меня десерт, следит чтобы мне не было холодно.

Я смотрю на его профиль — жесткий подбородок, маленький шрам над бровью, который я раньше не замечала.

Кто ты, Максим Беркутов? Тюремщик? Спаситель? Или просто одинокий мужчина, который, как и я, ищет тепла, но боится в этом признаться?

Мы возвращаемся поздно. Машина летит по заснеженной темной трассе, рассекая большие белые хлопья, которые настойчиво пытаются налипнуть на дворники.

Я устала, но это приятная усталость. Я чувствую себя... живой и относительно спокойной. Все мои переживания на счет этого вечера не оправдались. Как и говорил Максим, за весь вечер не было ни одного странного или двусмысленного вопроса или взгляда в мою сторону. Все что меня раздражало в этот вечер — это взгляды женщин на Беркутова.

Максим ведет машину расслабленно. Его правая рука лежит на рычаге переключения передач.

Я смотрю на эту красивую сильную руку и понимаю, что внутри меня идет борьба.

Голос разума кричит: “Не смей! Это контракт! Ты всё испортишь!”

Но предательское сердце стучит и отдает сигналы в мозг: “Ну же. Сделай это. Ты же хочешь” .

Я глубоко вдыхаю и повинуясь импульсу, протягиваю руку и, накрываю его ладонь своей.

Максим вздрагивает. Машину чуть ведет в сторону, но он тут же выравнивает курс.

Он замирает, словно боясь спугнуть этот момент, но не убирает руку.

А потом он медленно разворачивает ладонь и переплетает свои пальцы с моими. Он сжимает мою руку крепко, не давая шанса передумать и продолжает смотреть на дорогу.

— Аня, — хрипло говорит он. — Ты понимаешь, что делаешь?

— Я держу тебя за руку, — шепчу я.

— Это не просто рука. Это... сигнал. Если ты сейчас не уберешь руку, я буду считать, что границы стерты. Что мы... переходим на другой уровень и назад дороги не будет.

Я смотрю на наши переплетенные пальцы и вспоминаю Егора с его настойчивыми прикосновениями.

— Я не хочу назад, — говорю я твердо. — Я хочу вперед.

Максим резко тормозит и машина останавливается на обочине пустой лесной дороги.

Он отстегивает ремень и поворачивается ко мне. В полумраке я вижу как его глаза горят темным огнем.

— Ты уверена? — он будто дает мне последний шанс передумать.

— Да.

Он тянется ко мне и его рука ложится мне на затылок, пальцы запутываются в волосах. Он медлит, вдыхая мой запах, касаясь лбом моего лба.

— Я сойду с ума от тебя, — шепчет он и накрывает мои губы своими.

Это не нежный поцелуй. Это взрыв и голод, который он сдерживал неделями. Его губы жесткие, требовательные и я отвечаю на этот порыв. Я подаюсь навстречу, обхватывая его шею руками.

Мир в мгновение сужается до размеров салона автомобиля, вокруг нет ничего больше.

Мы целуемся, как будто завтра конец света. И, может быть, так оно и есть, потому что прежний мир — мир правил и контрактов — только что рухнул, уступая место чему-то новому, пугающему и прекрасному.

Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим, и Максим проводит большим пальцем по моим припухшим губам.

— Теперь ты точно никуда от меня не денешься, — говорит он.

— Я знаю, — улыбаюсь я. — Но я больше этого не боюсь.