— Ань, прости, — Егор тут же меняется в лице, натянув дежурную добродушную улыбку. Он хватает меня за руку, не давая открыть дверь. — Я просто ревную. Я с ума схожу от мысли, что кто-то тебя трогал. Ты же моя. Только моя, слышишь?

— Мне пора, — я не глядя выскакиваю под моросящий дождь.

— Я заеду вечером! — кричит он мне в спину. — И звони мне каждый час!

Не оглядываясь бегу ко входу, надеясь успеть вовремя. “Боже, когда моя жизнь перестанет быть вечной погоней и бегством!”

Я влетаю в стеклянные двери ресторана ровно в восемь часов.

Петр Аркадьевич стоит у стойки администратора, словно часовой и поглядывает на часы, висящие на стене.

— Успела, — разочарованно тянет он. — Ладно, марш в гримерку. Сегодня у нас день преображения. Босс сказал сделать из тебя человека.

Следующие десять часов превращаются в изысканный ад. Максим не появляется, но его незримое, тяжелое присутствие ощущается везде — в каждом приказе персонала, в каждом блике зеркал.

— Волосы! — истерично кричит стилист, дергая меня за пряди так, что из глаз сыплются искры. — Босс сказал ему нужен глянец!

— Одежда! — костюмер швыряет в меня платья одно за другим, не давая опомниться. — Нет, это слишком закрытое. Мерить всё! Живее! Босс сказал: “Привлекательность, но не пошлость”.

Я чувствую себя куклой — меня крутят, вертят, колют булавками, заливают лицо лаком до такой степени, что кожа перестает дышать. Мне не дают ни минуты передышки.

— Можно кофе? — прошу я к обеду, едва держась на ногах от голода и головокружения.

— Какой кофе? — рявкает фотограф, настраивая свет. — У нас съемка для афиши через пять минут! Живот втяни! Глаза несчастные сделай! Босс хочет драму, а не сонную муху!

Телефон в сумке разрывается. Я вижу загорающийся экран. Егор (10 пропущенных) . Егор (15 пропущенных) . Егор (20 пропущенных) .

Сообщения сыплются одно за другим, как удары молотка:

«Ты где?»

«Почему не берешь?»

«Ты с ним?»

«Скинь фото, кто рядом. Немедленно».

«Я сейчас приеду и разнесу эту шарагу».

Я украдкой, пока меняют фон, пишу: «Я на съемке, не могу говорить, здесь ад».

В ответ прилетает мгновенно: «Мне плевать. Если через минуту не возьмешь трубку, я захожу внутрь. Я не позволю делать из меня идиота».

Меня накрывает ледяная паника, ведь если Егор ворвется сюда... Если он устроит скандал... Петр доложит Максиму. Максим выпишет штраф или сделает что похуже. Он просто сотрет меня в порошок.

— Перерыв пять минут! — кричит фотограф, меняя объектив.

Я хватаю телефон и выбегаю в коридор, к черному ходу. Трясущимися руками отвечаю на сотый звонок за сегодня:

— Егор, ты с ума сошел?! — шиплю я в трубку. — Я работаю!

— Ты работаешь ртом или чем-то еще? — голос Егора пьяный, злой и тягучий. — Я стою у входа, но храна меня не пускает. Скажи им, что я твой парень!

— Уходи немедленно! Меня уволят!

— А пусть увольняют! Я тебя обеспечу!

— Чем?! — я срываюсь на крик, голос звенит от напряжения. — Чем ты меня обеспечишь, Егор? Долгами? Мне и своих хватает!

Я сбрасываю вызов и прижимаюсь лбом к холодной стене, пытаясь не разрыдаться. Господи, за что? С одной стороны — ледяной тиран, который ломает меня, перекраивает под свой вкус, как кусок глины. С другой — истеричный ревнивец, который тянет меня на дно своей одержимостью..

— Тяжелый разговор, Анна Витальевна?

Тихий, но властный голос заставляет меня вздрогнуть всем телом и я резко оборачиваюсь, едва не выронив телефон.

В конце коридора стоит Максим. Он выглядит безупречно, как и всегда. Темно-синий костюм, белая рубашка, холодное спокойствие. Но в том, как он стоит — чуть наклонив голову, прищурившись, — я чувствую напряжение. Он не просто проходил мимо, а наблюдал.

Он медленно подходит ко мне и я инстинктивно вжимаюсь лопатками в стену, пряча телефон за спину, словно школьница. Сейчас он начнет орать за то, что я не на площадке.