Он стоит под дождем, сжимая в руках букет тех самых пионов, о которых писал в сообщениях. Мокрый, продрогший, в своей нелепой куртке, с виноватой улыбкой побитой собаки.

— Ты всё-таки вышла... — его голос звучит неуверенно. — Я ждал три часа. Ань, я...

В любой другой день, в любой другой жизни я бы прошла мимо. Я бы бросила ему в лицо всё, что думаю. Я бы сказала, что между нами всё кончено, что я не забыла, как он обозвал меня шлюхой, как ударил.

Но сейчас...

Я медленно поднимаю глаза на окна второго этажа. Там, за темным тонированным стеклом VIP-ложи, стоит силуэт, и я знаю чья это фигура. Неподвижная, темная, как сама ночь.

Он думает, что я его вещь — беспомощная, слабая и беззащитная. От всех этих мыслей злость закипает во мне с новой силой, выжигая весь внутренний страх.

Нет, Беркутов. Ты не получишь меня так просто. Ты думаешь, ты купил меня? Ты думаешь, я твоя собственность?

Так вот смотри!

Я делаю шаг навстречу бывшему.

— Егор... — мой голос ощутимо дрожит.

— Анька, прости меня, дурака, — начинает он тараторить, протягивая мне мокрые, поникшие цветы. — Я люблю тебя. Я всё исправлю. Клянусь, я больше никогда...

Что бы он не говорил, я знаю — он врет, хотя может быть он сам свято верит в свое вранье в эту минуту. Но я понимаю, что сейчас мне плевать на правду — мне нужен щит. Мне нужен кто-то, кто станет живой стеной между мной и этим всевидящим оком в окне. Я хочу показать Беркутову: «Место занято. У меня есть жизнь без тебя. Ты мне безразличен» .

Если Максим увидит, что у меня есть парень, что я люблю другого... Может, его непомерное мужское эго заставит его отступить? Брезгливость? Принцип «я не беру чужое»?

Это наивный, глупый, детский план, рожденный в агонии истерики, но сейчас он кажется мне единственным спасением.

Я подхожу к Егору вплотную.

— Обними меня, — прошу я тихо, почти беззвучно.

Он тут же сгребает меня в охапку. Его руки сжимают крепко, собственнически. От него пахнет дешевым одеколоном, сыростью и потом, а не сандалом и властью. Это запах известной мне понятной и обычной жизни.

Я утыкаюсь лицом в его мокрую болоньевую куртку, но смотрю не на него. Я скашиваю глаза вверх — на темное стекло ресторана. Силуэт все еще там — неподвижно стоит и наблюдает.

— Я разрешу поцеловать меня в щеку, если ты обещаешь, что мы попробуем начать с чистого листа — например с дружбы. — пытаюсь выдавить из себя милую улыбку, пересиливая подступившую к горлу тошноту.

Егор, ошалевший от свалившегося на него счастья, не заставляет себя ждать. Он осыпает мои заледеневшие щеки поцелуями.

А я…я не чувствую ничего, кроме холода дождя и вкуса собственной лжи. Но я делаю вид, что счастлива и улыбаюсь парню во все зубы. Позволяю Егору прижать меня покрепче к себе, а сама мысленно посылаю сигнал туда, наверх, в темноту ложи:

«Смотри, Беркутов. Смотри внимательно. Запоминай. Я не твоя. Я никогда не буду твоей добровольно. Я выберу кого угодно, но не буду с тобой».

Внутри всё кричит, воет сиреной, предупреждая, что я совершаю чудовищную ошибку, и что этот спектакль может стоить мне слишком дорого.

— Я довезу тебя домой, а ты сделаешь нам горячий чай. — уже по-собственнически утверждает парень рядом со мной и берет меня за руку.

Я знаю, что Беркутов видел всю эту сцену и я надеюсь, что это заставит его брезгливо отвернуться.

Но о том, как сильно я ошибаюсь, я узнаю только позже.

Я стою у панорамного окна VIP-ложи, сжимая в руке стакан так, что грани врезаются в ладонь и жду пока она выйдет. Жду, и чувствую вскипающую во мне злость.

И вот дверь служебного входа открывается, и она пулей вылетает из ресторана, будто ошпаренная кипятком. Малышка останавливается, хватая ртом воздух. Я вижу, как дрожат её плечи. Меня слегка передергивает, я как будто хочу выйти и накинуть на нее плед, укрыть ее от холода и дождя, который щедро поливает белую копну ее волос.

И пока я стою и наблюдаю за ней, размышляя как же поступить с ней дальше — из темноты выходит фигура мужчины — какой-то хмырь с поникшим букетом цветов.