Опять вру. Я долго. Я вернусь только, когда она уснет. Не вхожу в дом, не убедившись в этом по погасшему свету в окнах и ее "оффлайн" в сети.

Осознаю, что это тупо, что я просто бегаю от реальности, но иначе я это не вывезу.

Не могу находиться с ней рядом. Знаю, что дело не в ней, но не могу. Я задыхаюсь.

И вновь бегаю или плаваю по утрам, а вечерами засиживаюсь на работе или пропадаю в качалке. Домой меня не тянет.

Да и больше не чувствую, что это мой дом.

Ощущаю себя погано, но исправить ничего не могу.

Тот случай, когда и исправлять нечего.

Я сам все просрал. Все сделал через жопу.

Прибился к Ольге от безысходности и тоски по Рите. Точнее, это она ко мне прибилась, а я позволил, не оттолкнул. Просто плыл по течению, как отломанная ветка, бесцельно и безучастно, и причалил к ее берегу. Вот и вся лавстори.

Пять лет я фестивалил и отжигал как мог и даже сверх того, а когда устал от всего и всех, рядом оказалась она.

Как в дурацкой игре с пустым стулом. Я бежал, бежал, вдруг музыка закончилась, и ее стул оказался единственным свободным. Я его и занял. Мне было все равно, чей это стул. Я потерял надежду когда-нибудь быть с Ритой, а если не она, то уже без разницы кто. А если без разницы, то почему не Ольга?

Все, как у Ларошфуко — она меня любила, а я ей это позволял.

Допозволялся…

— Привет, бро, — встречает меня Фил за столиком на антресоли ночного клуба.

Шумно здесь — пипец, я уже забыл, какая акустика в таких местах. Хотя раньше зависал в них регулярно. Давно…

Поэтому сейчас немного шокирован. И оглушен.

Отвечаю на его рукопожатие.

— Ты в порядке? — смеется брат. — Выглядишь контуженным. Падай и расслабься!

Послушно падаю на широкий кожаный диван. Но расслаблением и не пахнет.

Зря я повелся на его приглашение. Хотя, по большому счету, мне все равно, где время убивать. В качалку сегодня не вариант — мышцам тоже нужен отдых. Они и так в постоянном напряжении.

Музыка долбит в уши, басы нещадно колыхают грудную клетку. Я вибрирую как колонка на низких частотах.

Съезжаю ниже, откидываю голову на спинку дивана и закрываю глаза. Позволяю технодэнсу просачиваться в меня и вытеснить все левые мысли. И у меня даже получается.

Ненадолго.

— Что с тобой происходит, бро? — подсев ближе, кричит в ухо Фил.

— Да херня… — отмахиваюсь, не желая выныривать из этого состояния.

Не орать же на весь клуб о своих траблах. Чтобы завтра прочесть о них на первых страницах желтой прессы? Ну наф…

Но Фил не покупается.

— Пойдем-ка "покурим", — тычет меня кулаком в бедро.

Я нехотя встаю, и он ведет нас мимо цивильной комнаты для курения к аварийному выходу.

Кивает охраннику, и тот открывает нам железную дверь. За ней небольшое металлическое крыльцо и узкие крутые ступеньки — точь-в-точь как в американских фильмах.

Усмехаюсь, оглядываясь.

— Коламбия Пикчерз не представляет, — угадывая мои мысли, гнусавит младший на манер озвучки из девяностых. — Ну, рассказывай, чего она не представляет.

Я лишь качаю головой.

— Давай, колись, — толкает плечом в плечо. — По фэйсу твоему кислому вижу, что хреновы наши дела. С Ритой не договорился?

— Договорился. Пипец пришел откуда не ждали…

— Мужик ейный?

— Если бы…

— Тогда остается только мадам Кошкина, — он не сомневается.

— Да не совсем, — пинаю железную стойку носком кроссовка. — В смысле, не она одна. Короче, ребенок у нас будет.

— С Кошкиной?! — охреневает брат. — Ну ты…

Он длинно и смачно матерится. С душой.

— Ну камон! Ты че, про предохранение не слышал? Тебе как маленькому, мля, объяснять?

— Не добивай, а… И так тошно, — огрызаюсь.

— Тошно тебе… Да ты!.. — Филипп сплевывает и начинает с ехидцей: — Ты, конечно, решил играть в благородство и все же жениться на этой проныре?

— Я и раньше собирался…

— Неа. Ты думал, что собирался. А я, например, не сомневался, что до свадьбы дело не дойдет. Знал, что ты по-любому все отменишь. В последний момент или даже раньше прозреешь. И не я один. Мама, кстати, тоже. Она на день твоей свадьбы билеты взяла, к тетке в Пермь уезжает. Она тоже свято верит в твою адекватность. Ты же не такой идиот, чтобы связаться с Олей на всю жизнь.

— Видимо, такой, — бормочу больше для себя.

— Да даже на пару лет, — продолжает Фил, не слыша. — Не стоит она таких жертв. Да и сама так долго не продержится в роли Крошечки-Хаврошечки. Не ее это.

Я не отвечаю — смысл сейчас это обсуждать? История не знает сослагательного наклонения, и мы уже не узнаем, как бы было, если бы…