— Я помню. Помню смысл, но не фразы дословно, — она осуждающе усмехается, и я торопливо объясняю. Оправдываюсь: — Потому что я придумывал те слова на ходу. Про проект, про бизнес — все это не было правдой, я говорил не то, что думал и чувствовал. Это была ложь, которую я наспех придумал, чтобы успокоить маму. Она тогда только что выписалась после операции, проходила сложную реабилитацию, и ей было противопоказано любое волнение. Я должен был купировать его любой ценой. Быстро и убедительно.

— У тебя получилось. Меня ты точно убедил, Потемкин. И купировал. Поздравляю.

— Ты не должна была этого услышать.

— Чтобы не нарушить твоих планов?

Никогда не видел ее такой. Циничной и непробиваемой. Она как обвинитель на суде, безжалостно пуляет фактами, надеясь, что каждый следующий окажется для оппонента смертельным.

— Наших планов. Мои не расходились с твоими.

— А ты знал мои планы? Уверен? — чуть красноватые и припухшие от контакта с солью губы кривятся в усмешке.

И я отвечаю честно, открываюсь перед ней, иначе до нее не достучаться.

— Я чувствовал. Кожей и, если хочешь, задницей ощущал, что мы на одной волне. Что хотим одного и того же. Что мы готовы забыть прошлые обиды и начать все сначала. Вопреки желаниям наших родных. По крайней мере, я хотел именно этого. Ты нет?

Отводит взгляд. Отворачивается и отходит к окну-хамелеону. За ним уже стемнело.

Вновь оборачивается на меня.

— И что же так взволновало твою маму? — меняет тему.

— То, что мы с тобой снова вместе.

— Ты сказал ей, что мы вместе?! — в искреннем возмущении она подается вперед. — Мы же просто…

Мягко обрываю ее наезд.

— Не говорил. Она заметила у меня женские вещи, спросила, чьи, а я, забывшись, ляпнул, что твои. Вырвалось. Она… среагировала.

— Чем же я так не угодила Надежде Ивановне? — вновь возвращает себе язвительный тон, но все с той же горечью в голосе.

Чем же…

Смотрю на нее молча, долго, не в силах произнести ни слова. Не потому что мне нечего сказать, а потому что о таком говорить очень и очень трудно. Это личное и болезненное — травмирующее. И слишком… мое.

Как признаться ей, произнести, глядя в глаза, что подыхал после нашего разрыва? Подыхал и бухал. Жестко, по-черному.

А пьяный и неадекватный строчил бесконечные смски ей.

Бывшей.

На старом телефоне без симки.

В них я и обвинял, и сливал обиду, и молил простить, и клялся в любви.

Вместо того чтобы встать и попытаться все исправить…

У меня до сих пор есть тот телефон. Сто семьдесят восемь неотправленных сообщений. В очереди на отправку.

Эпизодически приходя в сознание, я презирал себя тогда за эту слабость, за эту позорную зависимость. А теперь рассказать о ней вслух? Рассказать той, кто сделала это со мной?!

Мать тогда была рядом. Это происходило у нее на глазах. Она боялась за меня, она меня вытаскивала.

И пока я ненавидел себя, она возненавидела Риту.

Как тебе это рассказать, цветочек?..

— Она не простила тебе того, что ты… Что мы расстались, — смягчаю формулировку.

— Она не простила? — чуть ширит глаза, потом снова отворачивается к окну.

Задумчивая.

И родная до рези в глазах.

Смаргиваю это ощущение.

Рита долго смотрит в темноту и молчит. И я молчу.

Мне кажется, что она принимает какое-то решение, и не хочу ей помешать. Даже если решение не в мою пользу.

Я уже тоже все решил и не отступлю.

— Она не простила, — повторяет. — А ты?

— А я не простил себе.

Как это случилось со мной?..

Как так вышло, что у меня есть дочь от любимой женщины, а я о ней не в курсе?

Где и в чем я так накосячил, что моя Маргаритка предпочла уехать в Сибирь и рожать там, чем поговорить со мной о том бреде, который услышала в тот день?

В день, в который узнала, что беременна…

Она не сказала этого прямо, но это очевидно. Иначе нахрена был тот спектакль с прокладками?

Простенько и красноречиво.

Изобретательно…

Почему, Рит? За что?

Неужели, правда, из-за тех слов, глупых и нелепых, которые я нес в страхе спровоцировать у матери еще один инфаркт? Она едва выкарабкалась после первого, тоже вызванного сильным эмоциональным перенапряжением, и я просто не мог стать причиной второго.