— Я в себе! — чувствую, что густо краснею, и радуюсь полумраку паркинга.

— Я тоже хочу быть в тебе, — касаясь губами моего виска, шепчет тихо-тихо, посылая новую лавину мурашек по моему телу.

Ежась, упираюсь ладонями ему в грудь.

— Отпусти, пожалуйста. Кирилл… — придаю суровости голосу.

Заглянув мне в глаза, медлит, все же выпускает. Я торопливо отлипаю от полированной стойки и отшагиваю от него.

Но оказавшись вне окружения, вдруг ощущаю холод. И неловкость. Не знаю, куда себя деть, словно без контакта с ним я неполноценная.

Я не я.

— Мне пора, — делаю шаг к дверце.

— Увидимся вечером?

— Если Оля от тебя съедет, — обещаю я.

Телефон на магнитном холдере на приборной панели загорается входящим вызовом.

Шагалов!

Сажусь и отвечаю на звонок.

— Мать, ну ты где? Нам уже пора ехать.

— Я скоро.

— Маргарита Александровна, — у ворот встречает меня и подъехавшего на своей машине Шагалова взведенный субподрядчик, высокий мужчина в костюме и строительной каске. — Если вы эту мать драконов не уймете, то мы сворачиваем свою деятельность на этом объекте. И это не пустая угроза.

— Что опять случилось? — скрыть досаду у меня не получается, Рома рядом тоже закатывает глаза.

Такие заявления то я, то он выслушиваем едва ли не каждый раз, когда приезжаем в КП. К счастью, со мной в последнее время это происходит все реже. Мои сотрудники справляются без меня.

— Эта зараз… заказчица, — исправляется он, но посыл я понимаю — точнее не скажешь, заразчица и есть. — Достала всю бригаду. Двое уже отказались работать на данном проекте вплоть до угрозы увольнения. А у неё все новые доё… придирки. Разбирайтесь с ее закидонами сами. Мы либо работаем, либо нет.

— Что на этот раз её не устроило? — вздыхаю обреченно.

Мне тоже хочется — и давно — послать все и всех на фиг, но приходится засовывать свои желания в известное место и продолжать крутиться в этом чертовом колесе.

— Сначала она заставила нас приделать все до единой — а их, смею напомнить, больше тысячи штук — висюльки эти дебильные на каркас люстры. Я говорил, что с висюльками она станет неподъемной, и ее установка на потолок сильно усложнится. Но разве она слушает? Такую морду сделала… — он отчетливо скрежечет зубами, проглатывая ругательство. — Мне пришлось снять рабочих с других работ и еще вызвать дополнительных. Потому что люстра эта весит больше трехсот килограммов, а высота тут…

— Как триста? Было же сто пятьдесят, — влезает Шагалов.

— Это без висюлек, видимо, взвешивали, — разводит тот руками. — Короче, мы подняли люстру, подвесили ее на крюк, но еще окончательно не закрепили. Инструмента одного не хватает — мои обормоты его забыли. Трогать ее сейчас нельзя, а она требует поправить свои хренульки, которые, видите ли, при установке зацепились друг за дружку и не болтаются, как должны.

Прораб издевательски искажает слова Кошкиной. Но я хорошо представляю, какой интонацией и с каким выражением лица она говорила ему их.

— А вы что?

— А мы отказываемся, конечно. Там люстра на соплях! Ну какой крюк выдержит триста кэгэ?! — ищет он у нас поддержки.

— Никакой, — соглашается Рома.

— Ну и не трогайте, — одобряю я.

— Да как не трогать? — он по-бабски встряхивает руками. — Она топает ногами. Она грозит. Обещает, что не заплатит ни копейки, если мы немедленно… — крякнув с досадой, машет рукой типа "гори оно все". — Короче, сами с ней няньчитесь. Но мы за бесплатно работать не будем. Не заплатит, я люстру эту лично сниму к херам.

— Я разберусь, — обещаю. — Работайте спокойно.

Шагалов успокаивающе похлопывает мужика по плечу, и мы входим в дом.

Ромка уверенно, я — с осторожностью.

С ужасом жду встречи с Кошкиной. Я только что, меньше часа назад, целовалась с её женихом. Как после этого смотреть ей в глаза?!

Более того — я поставила Кириллу условие, чтобы он выгнал её из дома, а сама на голубом глазу — правда, у меня он серо-зелёный, — работаю с ней над его завершением. Какое лицемерие!

Хотя в чем лицемерие? Лично ей я абсолютно ничего не должна. Мы не подруги, и даже не симпатизирующие друг другу люди, никаких отношений, кроме рабочих — и то навязанных мне против воли, — у меня с ней нет, и я никак её не предаю.

Единственный, кому я должна хранить верность и перед кем отчитываться, это Дима, но он, очевидно, уже не считает меня своей. Не хочет иметь со мной никаких дел, вычеркнул меня из жизни. Стёр из памяти. Иначе бы он не ушёл.

Не оставил меня на растерзание Кириллу.

Или я опять тороплюсь с выводами? Не учит меня жизнь…