Дина что-то спросила — медсестра ответила. Дина что-то сказала — медсестра вздернула бровь. Глянула мельком на Волошиных с Артёмом, на Дашу… Наверняка что-то поняла, но было поздно.

Артём не успел сообразить, куда так уверенно направилась Даша, соответственно перехватить тоже.

Она же… Оказалось, что с ватой отлично справляется злость. Точнее даже ярость. Кроет с головой, когда ты видишь ту, которая довела твоего любимого мужчину до реанимации. Которая выпила из него все соки, а финальную точку поставила так красиво… Которая и Дашу увидела, и выражение на ее лице наверняка прочла очень ясно, да только не испугалась и стыда не испытала.

Стояла в расслабленной позе, держа руки на груди, смотрела, ждала, когда Даша подойдет. И как только соперница была достаточно близко, шепнула зло:

— Ну что, довольна, потаскуха? Успела стребовать, чтобы завещание на тебя написал? Сама что-то нахимичила… Ты же медик сраный… Или кто-то другой подсуетился? — и выплюнула разом четыре вопросов, за каждый из которых смело можно было получить по лицу.

И Даша замахнулась. Не стыдясь и не сомневаясь в том, что Дина заслужила. Но насладиться звуком пощечины было не суждено — Артём перехватил, сжал запястье, вклинился между женщинами.

— Тише, Дашка… Тише! Слышишь меня? Тише! — он попытался поймать взгляд сестры, но Даша смотрела только на Дину.

— Это ты там должна быть, а не он! Ты! Ты! — смотрела и кричала. Громко. Отчаянно. Стыдно. Так искренне, как никогда в жизни.

— Заткнись, дура бешеная… Позоришь всех только… — а когда Дина парировала, попыталась оттолкнуть Артёма, чтобы иметь возможность впиться в ненавистное лицо. Потому что… В мире должна быть справедливость. Но, кажется, пока землю топчет она — им со Стасом справедливости не видать.

— Ты же соврала! Я знаю, соврала! Ты его чуть не убила, понимаешь? Ты понимаешь, что ты сделала?

Даша продолжала кричать отчаянно, даже не замечая, кажется, что из глаз не льются даже, а просто брызжут слезы.

— Красновский, заткни свою дуру, раз она сама не может…

Самообладание всегда побеждает истерику. Всегда, за исключением случаев, когда самообладание лицемерно, а вот истерика искренна. Артём, продолжавший держать Дашу за плечи, пытаться поймать ее взгляд, повернул голову, окинул Дину с ног до головы, а потом и сам развернулся, пряча сестру за спиной, глядя прямо в глаза насмешливой виновнице всех бед.

— Нахер пошла отсюда.

Сказал спокойно, но твердо. И впору бы внять, но Дина только фыркнула, продолжая стоять.

— Это вы все нахер свалите сейчас. Любовница и дружочек. Они ведь не имеют права здесь находиться, правда, девушка? — Волошина повернула голову к медсестре, которая так и стояла, застыв, в нескольких шагах. Она ничего не ответила, только взгляд перевела на Артёма, как бы умоляя, чтобы обошлось без рукоприкладства. Он же…

Почти исполнил просьбу. Почти.

Схватил Волошину за локоть, к себе притянул, не особо церемонясь. Она же продолжала корчить из себя бесстрашную гордячку.

— Ты свалишь отсюда, королевишна сраная. Я не дал Дашке в твою морду вцепиться только потому, что ты реально можешь быть беременна. Хоть я в это не верю ни разу. Но молись, сука, чтобы это было правдой. Потому что я лично буду следить, чтобы за всю ту херь, которую ты натворила, ты свое получила. Вали отсюда, пока целая. И из страны вали, если не беременна. А еще лучше — с планеты. Умри просто. Фигурально или реально — мне пох*й. Но чтоб я тебя найти не мог. Поняла меня?

Ни разу в жизни Даша не слышала, чтобы голос брата был таким спокойным и настолько убедительным. Он не шутил. Даже не пытался угрожать. Он просто позволил сказать себе то, что, несомненно, сделает, если потребуется. За друга. За сестру. За его родителей. За себя.

— Ну и еб*тесь сами… С инвалидом… — по лицу Дины невозможно было прочесть — усвоила или нет. Испугалась или нет. Понятно было одно — желает «сохранить гордость». Понятия не имеет, что такое гордость и что эта категория давно и бесповоротно ее не касается, но старается…

Сказала, глядя сначала на Артёма, а на последнем слове скользя взглядом за его плечо — туда, где зло и отчаянно смотрит Даша.

— Хотела? Забирай. Если такой он тебе еще нужен.

Локоть выдернула, развернулась, бросила взгляд на старших Волошиных, которые так и простояли все это время — замерев неподалеку, направилась прочь.

Стук женских каблуков разносился по холлу. Все, кажется, видели Динин взметнувшийся в воздух средний палец, которым она тоже, наверное, кому-то что-то хотела показать, но это быстро вылетело из голов, потому что стоило дверям снова съехаться, пространство затопил не плач даже — а вой, осевшей-таки на пол Даши, снова качающейся, плачущей в руки.

— Тише, Дашка, тише… Не слушай ее. Стас сильный. И мы сильные. Все хорошо будет. Веришь мне?