Или второму, который боялся моего видения сильнее, чем моего обморока?

— Я считаю его мертвым человеком, чью смерть никто не должен торопливо закрывать, — сказала я.

— Дело не закрыто.

— В протоколе уже есть направление.

— В протоколе есть первичные формулировки.

— «Признаки внешнего магического воздействия не подтверждены» — удобная формулировка.

Кассиан едва заметно сузил глаза.

— Ты запомнила строку?

— Я подписывала документ, а не салфетку после ужина.

— Алеста.

— Что?

— Сейчас тебе лучше не касаться этого дела.

Я усмехнулась, но на этот раз без злости. Злость была слишком легкой. А мне нужна была ясность.

— Мне лучше? Или тебе спокойнее?

Он подошел к столику у зеркала и налил себе воды из графина. Не вина. Не успокоительного настоя. Воды. Кассиан редко позволял себе лишнее, когда хотел сохранить власть над разговором.

— Ты была женой Дамиана Орсо, — сказал он. — Потом стала моей женой. Любой твой шаг в этом деле истолкуют как личную месть, тоску по прошлому или попытку оправдать человека, который унизил тебя публично. Ты умна. Значит, должна понимать, насколько уязвима твоя позиция.

Он говорил убедительно.

И в этом была ловушка.

Если бы Кассиан приказал, мне было бы проще сопротивляться. Но он выкладывал передо мной разумные доводы, один за другим, как чистые ножи на бархат. Каждый блестел логикой. Каждый мог ранить.

— Моя позиция станет уязвимой, если я буду молчать, — ответила я.

— Твоя позиция станет опасной, если ты начнешь слышать в каждом совпадении заговор.

— Я не говорила о заговоре.

— Но уже подумала.

Я встретила его взгляд и впервые за вечер улыбнулась почти искренне.

— Ты слишком хорошо знаешь мои мысли, Кассиан.

— Я знаю тебя.

Нет.

Ты знаешь мои привычки. Мои слабые места. Мои страхи. Ты знаешь, как я беру чашку, когда злюсь, и как молчу, когда мне больно. Но меня ты не знаешь.

Если бы знал, не оставил бы в доме бумаги.

Я заметила папку не сразу. Она лежала на столике возле большого зеркала, между серебряным подносом для писем и вазой с белыми цветами. Темная обложка, печать Палаты, тонкая лента, которой обычно перевязывали копии протоколов для внутреннего пользования.

Кассиан проследил за моим взглядом.

На одно мгновение его рука на стакане замерла.

Потом он спокойно поставил стакан на место.

— Это не для тебя.

— Тогда почему лежит в холле?

— Потому что я приехал вместе с тобой и не успел передать документы в кабинет.

— Документы по делу Дамиана?

— По делу Палаты.

Я сделала шаг к столику.

Кассиан оказался рядом раньше, чем я коснулась папки. Не схватил меня. Не заслонил резко. Просто встал между мной и столиком, достаточно близко, чтобы я поняла запрет без приказа.

— Ты обещал мне защиту, — сказала я.

— Да.

— Защита не означает слепоту.

— Иногда означает расстояние от того, что может разрушить.

— Меня уже разрушали, Кассиан. Я все еще стою.

Что-то изменилось в его лице. Очень слабо. Если бы я знала его хуже, не заметила бы. Но за год я изучила эту маску лучше, чем хотела. Когда он испытывал раздражение, его голос становился мягче. Когда боялся, становился неподвижнее.

Сейчас он боялся.

Не меня.

Того, что я могла увидеть.

— Ты не обязана доказывать свою стойкость мертвому человеку, — сказал он.

— А живому?

— Мне ты ничего не должна доказывать.

Ложь.

В нашем браке я доказывала ежедневно. Что не вспоминаю Дамиана слишком часто. Что не прислушиваюсь к сплетням. Что благодарна. Что спокойна. Что понимаю, как мне повезло.

— Тогда дай мне прочитать заключение, — попросила я. — Не как дознавателю. Как женщине, которая когда-то носила его имя.

— Нет.

Одно короткое слово.

Без мягкости.

Именно оно подтвердило больше, чем любые бумаги.

Я отступила на полшага и опустила глаза. Не покорно. Просто чтобы он не увидел, как быстро во мне складываются мысли.

Если бы заключение было обычным, он позволил бы мне его прочитать. Под своим надзором, с пояснениями, с нужными акцентами, но позволил бы. Кассиан никогда не запрещал там, где мог убедить. Запрет означал, что убеждение не выдержит фактов.

— Хорошо, — сказала я.

Он не поверил.

Я видела.

Но ему пришлось принять мой ответ.

— Сегодня ты отдохнешь, — произнес он. — Завтра мы поговорим спокойнее.

— Конечно.

— Я распоряжусь, чтобы ужин подали в твои комнаты.

— Благодарю.

Наш разговор стал вежливым, как свежая повязка на гнойной ране. Снаружи чисто. Под тканью больно.