Не у стола, не в кресле, а у стены, в тени между полками с часовыми корпусами. На нем был простой серый сюртук, волосы убраны назад, лицо спокойное. Только глаза сразу нашли мои руки, потом дверь, потом окно. Он видел комнату как место, из которого может понадобиться уходить.

— Вы пришли с охраной, — сказал он тихо.

— Я пришла из дома Кассиана. Это почти одно и то же.

— Он знает?

— Что я у часовщика — да. Что вы здесь — надеюсь, нет.

— Надежда плохая охрана.

— У меня сегодня другой нет.

Он подошел к столу, где уже был начерчен круг из соли и тонкой серебряной пыли. Рядом лежали три предмета: треснувшая линза, маленький нож для бумаги и футляр с синим камнем.

— Пуговица у вас? — спросила я.

— У меня. И она подтвердила часть эхо.

— Какую?

— В экипаже был второй человек. Он говорил с Дамианом до моста.

— Кассиан?

— Голос поврежден. Но манера речи совпадает.

— Манера речи не доказательство.

— Начинаете понимать.

Я хотела спросить больше, но за дверью кашлянула госпожа Вирс. Напоминание: времени мало.

Рейнард протянул ладонь.

— Кольцо.

Я достала маленькие ножницы из швейного набора, разрезала внутренний шов корсета и вынула кольцо. На секунду стало неловко: слишком интимное движение для мужчины, который мне не был никем, кроме опасного союзника. Рейнард заметил и отвернулся ровно настолько, чтобы не унизить меня внимательной вежливостью.

Когда я положила кольцо в центр круга, соль слегка потемнела.

— Плохой знак? — спросила я.

— Предсказуемый. Эхо резали не один раз.

— Можно прочитать?

— Можно попытаться. Но вы должны понимать: полное эхо брачной вещи пройдет через вас. Не через меня. Я могу держать круг, приглушить боль, вытащить вас, если связь начнет рваться. Но видеть будете вы.

— Я уже видела.

— Нет. Вы видели обрывок. Полное эхо не спрашивает, какую часть правды вы готовы вынести.

Госпожа Вирс за дверью снова пошевелилась. Часовщик что-то сухо сказал ей про точность пружин.

— Делайте, — сказала я.

Рейнард посмотрел на меня внимательно.

— Если станет больно, скажите.

— Смешной совет.

— Почему?

— В последнее время боль приходит быстрее слов.

Он ничего не ответил. Только взял мой палец и осторожно коснулся лезвием подушечки. Крови выступило совсем мало. Одна капля упала на кольцо, и серебро вспыхнуло синим.

Мир изменился не сразу.

Сначала пропал звук часов. Потом запах масла и пыли. Потом задняя комната с ее полками, столом и приоткрытой дверью стала тонкой, как бумага, через которую просвечивает чужая ночь.

Я услышала дождь.

Северный мост.

На этот раз я не просто видела обрывок. Я была внутри памяти.

Не телом. Не собой. Но достаточно близко, чтобы чувствовать холод камня, мокрый ворот Дамиана, резкую боль в боку. Он стоял у перил, одной рукой держался за каменную стойку, другой прижимал к груди темный кожаный футляр. На мосту не было прохожих. Вода под арками ревела после ливня, фонари горели неровно, будто кто-то заранее ослабил в них магию.

Перед Дамианом стоял мужчина.

Черный плащ. Черные перчатки. Лицо снова закрывал провал, не тень, не капюшон, а именно пустое место, вырезанное из памяти. Но теперь я видела больше: левый манжет, серебряную цепь магистра, темный ожог на запястье, который то появлялся, то расплывался, словно эхо не могло удержать его полностью.

— Ты не должен был трогать Алесту, — сказал Дамиан.

Его голос был хриплым. Он уже был ранен. Значит, ударили его не здесь. Мост был не началом. Письмо не лгало.

Мужчина ответил, и голос снова пришел через искажение, будто говорил из-под воды:

— Ты сам вывел ее из-под своего имени.

— Чтобы увести от тебя.

— Нет. Чтобы привести.

Дамиан усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Ты всегда так делаешь. Берешь чужой выбор и называешь это порядком.

— Порядок иногда единственное, что удерживает город от гнили.

— Гниль у тебя в архивах.

Мужчина шагнул ближе.

— Футляр.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что держишь.

— Я понимаю, кого ты заставил молчать.

Память дернулась.

На миг мост исчез, и я увидела комнату с белыми стенами. Женщина в сером платье сидела у окна, держала в руках обручальное кольцо и беззвучно открывала рот, будто кричала, но звук не рождался. На ее шее темнел знак подавления. За спиной стояла другая женщина, старше, в одежде служительницы.

Потом снова мост.

— Тихие вдовы, — сказал Дамиан. — Ты прячешь их там, как испорченные документы.

Мужчина ударил его по лицу.

Я почувствовала вкус крови во рту, хотя это была не моя кровь.

— Не произноси это вслух.

— Боишься, что мертвые жены заговорят?

— Я боюсь, что живые дуры начнут им верить.