— Я не говорила, что была у Сеттара.

— Не говорила.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Потому что ночью на Нижней пристани было беспокойно. Потому что из Серых конюшен исчез человек с поврежденной памятью. Потому что один бывший дознаватель, лишенный должности, снова оказался рядом с неприятностями. И потому что ты слишком умна, чтобы не пойти за именем, если кто-то тебе его дал.

Мне не понравилось, как легко он собрал цепочку.

Но еще больше не понравилось другое.

— Если это были не твои люди, чьи они?

— Вот это я и пытаюсь выяснить.

— Ради меня?

— Ради всех, кто еще жив.

Он сказал это так, будто имел право на эту фразу.

Я поставила чашку на блюдце.

— Удобно говорить о живых после смерти Дамиана.

Кассиан не отвел взгляда.

— Дамиан Орсо сделал много ошибок.

— Ты называешь ошибкой то, что он умер?

— Я называю ошибкой то, что он полез туда, где не мог выиграть один.

— Он был не один.

— Правда? — Кассиан посмотрел на меня почти мягко. — Тогда где были все остальные, когда его нашли под мостом?

Удар был точным.

Я могла ответить, что один из остальных сейчас стоит передо мной и делает вид, будто не имеет отношения к той ночи. Но слов у меня было недостаточно, а гнев снова попытался стать быстрее разума.

Я промолчала.

Кассиан воспринял молчание по-своему.

— Сегодня останься дома, — сказал он уже тише. — Не потому, что я приказал. Потому что на тебя смотрят не только мои люди.

— Как мне отличить твоих людей от чужих?

— Моих ты хотя бы можешь назвать по имени, если спросишь.

— Какая роскошь.

На этот раз он устало выдохнул.

— Я вернусь к ужину.

— Я буду здесь.

Слова прозвучали достаточно ровно.

Он не поверил.

Я тоже.

Когда Кассиан ушел, дом не стал свободнее. Наоборот, будто затянулся плотнее. Госпожа Вирс заглянула через полчаса, спросила о самочувствии, напомнила о лекаре, предложила разобрать платья. Лина принесла свежую воду и все время смотрела на меня так, словно ждала тайного приказа. У дверей западного крыла дважды менялись шаги. Кассиан уехал, но оставил дом бодрствовать.

Мне нужно было выбраться не наружу.

Мне нужно было попасть к часовщику.

Часы матери остановились в тот день, когда Дамиан бросил меня. Я не заводила их с тех пор. Маленькие дорожные часы в серебряном футляре, с тонкой трещиной на стекле. Я достала их из шкатулки, завернула в платок и к полудню позвала госпожу Вирс.

— Мне нужно в мастерскую на улице Семи Фонарей, — сказала я.

Экономка не удивилась. Она вообще редко дарила людям такую щедрость.

— Господин магистр просил вас оставаться дома.

— Мои материнские часы требуют ремонта.

— Часовщика можно вызвать.

— Нельзя.

— Почему?

Я посмотрела на нее спокойно.

— Потому что эти часы заводятся на родовую клятву. Мастер должен сверить ход при владельце.

Это была почти правда. Часы действительно были родовые. С клятвами они не работали, но госпожа Вирс не была специалистом по старым механизмам. А спорить с вдовой, которая держит в руках вещь покойной матери, неудобно даже хорошей экономке.

— Я распоряжусь об экипаже и сопровождении, — сказала она.

— Разумеется.

Через час я сидела в экипаже Терранов, напротив госпожи Вирс, с охранником на козлах и вторым на запятках. Кольцо Дамиана было зашито в корсет. Материнские часы лежали на коленях. На лице у меня была вуаль, но не слишком плотная: женщина, которая полностью прячется, выглядит виноватой. Женщина, которая просто бережет глаза после тяжелого дня, вызывает меньше вопросов.

Часовщик встретил нас у двери лично.

Он взглянул на меня, на Вирс, на охрану, потом на часы в моих руках.

— Опаздывают? — спросил он.

— Стоят, — ответила я.

— Это хуже.

— Можно исправить?

— При владельце — возможно. Но в мастерскую войдет только она.

Госпожа Вирс тут же выпрямилась.

— Я сопровождаю госпожу Терран по распоряжению магистра.

— А я отвечаю за механизмы, которые при чужих клятвах портятся окончательно, — сухо сказал часовщик. — Хотите объяснять магистру Террану, почему часы его супруги умерли у меня на столе?

Экономка не любила проигрывать. Но еще меньше она любила брать на себя ответственность за вещи, которые могли принадлежать старому роду.

— Дверь останется открытой, — сказала она.

— Приоткрытой, — поправил часовщик. — Сквозняк вреден точному ходу.

Я вошла в заднюю комнату, не оглядываясь.

Рейнард Сорель ждал там.