— Неправда вредит сильнее, — сказала я.

Она засмеялась.

— Теперь понимаю, почему магистр Терран на вас женился.

Я посмотрела на Кассиана, стоявшего рядом.

— Я тоже начинаю понимать.

Он не изменился в лице.

Когда последняя карета отъехала, дом наконец опустел от чужих голосов. Слуги убирали столовую. В холле догорали лампы. Я хотела подняться наверх, но Кассиан остановил меня у лестницы.

— Прогуляемся в саду.

Это не было вопросом.

Я устала настолько, что спорить было почти больно. Но отказаться значило показать, что я боюсь.

— Сейчас холодно.

— Я попрошу плащ.

— Не нужно. Я выдержу.

Мы вышли через стеклянные двери в сад. Ночь была влажная, дорожки блестели после дождя, в оранжерее горел слабый свет. Из дома за нами не пошли. Кассиан сделал так, чтобы разговор остался без свидетелей.

Как всегда.

— Ты сегодня была великолепна, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— За ужином это была вежливость. Сейчас — оценка.

— Ты оцениваешь жену?

— Сегодня да.

Я остановилась у низкой каменной чаши, где после дождя собралась вода. В ее темной поверхности отражались окна дома.

— И каков результат?

Кассиан встал рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие.

— Ты умнее, чем была год назад.

— Люди часто умнеют после унижения.

— И опаснее.

— Для кого?

Он посмотрел на меня.

— Для себя.

Я почти рассмеялась. Устало, тихо, без радости.

— Ты все еще держишься этой версии.

— Потому что она пока самая милосердная.

— Милосердие не твоя сильная сторона, Кассиан.

— Ты удивилась бы.

Я повернулась к нему.

— Правда? Тогда удиви меня. Скажи, что случилось с Дамианом.

Он молчал.

— Скажи, почему его внесли в реестр мертвых до официального обнаружения тела.

Ничего.

— Скажи, почему пластину назвали запрещенной после его смерти.

Он смотрел на меня так, будто я подходила к краю, который он уже мысленно отметил для себя.

— Скажи, почему человек у Серых конюшен боится магистра с ожогом на левом запястье.

Вот теперь его лицо изменилось.

Не сильно.

Но я увидела.

Кассиан очень медленно поднял левую руку и поправил манжету, закрывая ожог.

— Ты все-таки поехала к Сеттару.

Я не ответила.

Он и не ждал.

— Его память повреждена, — сказал Кассиан. — Любые его слова бесполезны.

— Я не сказала его имя.

— Не нужно быть дознавателем, чтобы понять маршрут женщины, которая задает вопросы о мертвом кучере.

— Он не мертв.

— Пока.

Холод прошел вдоль позвоночника.

— Это угроза?

Кассиан повернулся ко мне полностью.

— Это предупреждение. Ты входишь в круг людей, которые не станут щадить ни тебя, ни тех, кто окажется рядом. Кучер, служанка, бывший дознаватель, управляющий Орсо — все они станут расходом, если ты продолжишь.

Рейнард.

Лина.

Эллар.

Элиан.

Он назвал их не случайно. Не всех прямо, но достаточно точно, чтобы я поняла: дом слушал, город смотрел, а Кассиан собирал нитки быстрее, чем я хотела верить.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась из страха за других.

— Я хочу, чтобы ты поняла цену.

— Ты сам ее назначаешь?

— Нет.

— Но платят почему-то те, кто мешает тебе.

Он приблизился на шаг.

— Ты считаешь меня убийцей?

Вопрос был прямым.

Слишком прямым.

Если бы я сказала «да», он получил бы то, чего ждал: эмоцию, обвинение, признание моей готовности идти против него. Если сказала бы «нет», солгала бы так явно, что унизила бы себя.

Я выбрала третье.

— Я считаю тебя человеком, который боится правды о смерти Дамиана больше, чем моей ненависти.

Кассиан долго смотрел на меня.

Потом тихо сказал:

— Моя бедная Алеста. Ты думаешь, ненависть защищает лучше любви.

Я напряглась.

— Не говори со мной так.

— Как?

— Будто я уже проиграла, но ты достаточно великодушен, чтобы жалеть меня.

Он поднял руку.

Я не отступила.

Пальцы Кассиана коснулись пряди у моего виска. Очень легко. Почти нежно. Со стороны это движение могло бы показаться лаской.

— Я не хочу тебя ломать, — сказал он.

— Но умеешь.

— Да.

Вот она.

Честность.

Голая, тихая, страшнее угроз.

Я отвела его руку от своего лица.

На этот раз коснулась именно левого запястья. На миг. Пальцами по ткани над скрытым ожогом.

Кассиан замер.