Лавка часовщика стояла между булочной и мастерской по ремонту зонтов. Над дверью висели семь маленьких фонариков, хотя сейчас горели только три. В витрине тикали десятки часов: карманные, настенные, дорожные, детские, с кукушкой, с серебряным боем, с магическими стрелками, которые показывали не время, а оставшийся срок обещания.

Я вошла, когда хозяин только снимал ставни.

Старик с узким лицом поднял глаза и сразу посмотрел на мои руки. Не на лицо. Не на платье. На руки.

— Часы? — спросил он.

Я положила на прилавок половину карточки Рейнарда.

— Они снова спешат.

Часовщик взял карточку, перевернул, посмотрел на три точки над линией и спрятал под прилавок.

— Все часы спешат, когда люди торопятся.

— А когда опаздывают?

— Тогда обычно уже не приходят.

Мне не понравился этот ответ.

— Мне нужен господин Сорель.

— Многим нужен.

— Мне срочно.

Старик взял маленькие щипцы и начал поправлять механизм карманных часов так спокойно, будто перед ним не стояла женщина, сбежавшая из дома магистра Палаты.

— Срочность не делает вас единственной.

— Передайте ему имя Элиан Сеттар. Нижняя пристань. Серые конюшни. И что у меня есть причина идти туда сегодня.

Щипцы остановились.

На лице часовщика ничего не изменилось, но в лавке сразу стало тише, хотя часы продолжали тикать.

— Откуда у вас это имя?

— От мертвого человека.

— Плохой источник.

— Зато настойчивый.

Он поднял на меня глаза.

— Ждите в задней комнате. Если за вами пришли, я вас не знаю.

— А если за мной не пришли?

— Тогда тоже.

Задняя комната пахла маслом, пылью и сушеными яблоками. Там стояли два стула, узкая лежанка и стол, заваленный разобранными механизмами. На стене висели часы без стрелок. Я села и только тогда поняла, что дрожу от холода.

Или от того, что впервые за долгое время действовала не внутри чужого разрешения.

Рейнард появился через двадцать минут. Без стука. В сером пальто, с мокрыми от тумана волосами и таким лицом, будто я была именно той неприятностью, которую он ожидал с утра.

— Вы совсем не умеете ждать, госпожа Терран.

Я встала.

— Доброе утро и вам.

— Я просил не ходить, если за вами следят.

— За мной следят дома. Поэтому я ушла до того, как слежка проснулась.

— Блестяще. Преступники обычно тоже уважают утренний сон.

— Если хотите отчитать меня, делайте это по дороге.

— Я еще не сказал, что пойду.

— Скажете.

— Почему вы так уверены?

Я достала из рукава копию письма, которую успела сделать ночью на тонкой бумаге. Не все письмо. Только строки об Элиане Сеттаре и пуговицах. Оригинал оставался дома.

Рейнард прочитал, и его лицо стало серьезнее.

— Где подлинник?

— В безопасном месте.

— В доме Террана?

— Я сказала: в безопасном месте, а не в разумном.

Он посмотрел на меня так, будто хотел выругаться, но вспомнил, что перед ним все-таки дама.

— Вы принесли копию, но не подлинник. Уже лучше.

— Я рада, что мое обучение вас устраивает.

— Не обольщайтесь. Вы все еще двигаетесь так, будто хотите, чтобы вас поймали.

— А вы все еще говорите так, будто не собираетесь помогать, но уже ищете шляпу.

Рейнард задержал на мне взгляд.

Потом надел шляпу.

— Нижняя пристань грязная, шумная и не любит дорогие лица. Опустите вуаль ниже, не спорьте на улице и не называйте мое имя при посторонних.

— Как мне вас называть?

— Никак.

— В разговоре это неудобно.

— Прекрасно. Меньше разговоров.

Часовщик проводил нас через черный ход. Во дворе стояла закрытая повозка с выцветшей эмблемой прачечной. Рейнард открыл дверцу.

— Садитесь.

— Вы приехали в этом?

— Нет, я ношу повозки в кармане для впечатлительных вдов.

Я посмотрела на него.

— У вас тяжелый характер.

— Зато легкая повозка. Садитесь.

Я села.

Мы поехали не сразу к пристани. Рейнард велел кучеру сделать круг через рыбный рынок, потом свернуть к складам, потом снова вернуться на широкую дорогу. Я сначала молчала, потом не выдержала:

— Вы проверяете хвост?

— Да.

— И?

— Вы либо ушли чисто, либо за вами послали людей умнее меня.

— Такое бывает?

— Что люди умнее меня? Редко, но я стараюсь не исключать неприятное.

Он сказал это так сухо, что я почти улыбнулась.

Почти.

Нижняя пристань открылась за последним поворотом: мокрые деревянные настилы, склады с облупленными вывесками, крики грузчиков, запах рыбы, дегтя и холодной реки. Здесь столица переставала притворяться благородной. Вода била о сваи, канаты скрипели, люди ругались открыто, а не вежливыми фразами за фарфоровыми чашками.

Серые конюшни стояли у самого края пристани.