В горле вставал комок бессильной ярости.

И почему у меня крепло ощущение, что мой нынешний супруг был бы только рад развестись? Но что-то же удерживало здесь прежнюю хозяйку этого тела. И явно не сын — на него ей было плевать.

Что же это было? Слепая, унижающая любовь? В это верилось с трудом.

Вряд ли такая лютая ненависть, какая читалась в его взгляде, рождается из искреннего чувства.

Хотя… что я вообще о ней знаю? Я сама ведь недавно обожглась о ту самую слепую преданность, приняв привычку за нечто большее.

И все это время, за каждой совместной прогулкой с Кевином, я помнила: главная битва впереди. Она нагрянет, когда в поместье вернется его хозяин. И к этой битве мне нужно было подготовиться как никогда тщательно.

Я способна была сбежать, но позволить себе не могла, бросив Кевина на растерзание этому человеку — никогда.

Значит, предстояло научиться сражаться по его правилам, используя все имеющие у меня навыки.

И на сей раз я думаю, что готова. Готова с ледяной расчетливостью в голове и огненной решимостью в сердце, бьющимся только ради одного человека — моего ребенка.

Не зря ведь я оказалась в теле матери предполагаемого злодея. Это наш общий шанс.

Приезд Аркелла-старшего резко переменил атмосферу в поместье, словно набежавшая внезапная туча заслонила солнце. Воздух наполнился напряженной тишиной, прерываемой лишь торопливыми, приглушенными шагами слуг.

Я не сочла нужным выходить на встречу, предпочтя остаться с сыном в его комнате — единственном уголке, где пока еще сохранялось подобие уюта.

Кевин, услышав новость, заметно нервничал и словно закрылся, как улитка в раковину.

— Сынок, что случилось? Ты переживаешь из-за возвращения отца? — тихо спросила я, подходя и мягко привлекая его к себе. — Я понимаю тебя. И я обещаю, сделаю всё, чтобы оградить тебя от всего плохого.

С недавних пор мальчик начал позволять себя обнимать. Ключевое слово — «позволять». Сам он инициативы никогда не проявлял, но и этому я была безумно рада, ловя каждое такое редкое мгновение близости.

— Не в этом дело, — он чуть отстранился, и его огромные, серьезные не погодам глаза, прямо-таки впились в меня. — Я уже давно понял, что отец не любит меня и не жду его признания. Меня устраивает, что он делает вид, будто меня не существует. Я тоже научился не попадаться ему на глаза. Но я боюсь другого… — Кевин отступил к окну и заложил руки за спину, приняв несвойственную взрослую, гордую позу.

Мое сердце сжалось от этой неестественной и такой трогательной взрослости.

— Чего же ты боишься? Можешь рассказать мне всё что угодно. Я всегда готова тебя выслушать.

— Я боюсь, что ты… ты вновь перестанешь меня замечать. Отстранишься, бросив все силы на то, чтобы сблизиться с ним, — он повернулся, и в его взгляде читалась такая бездонная, не по-детски горькая обида, что у меня перехватило дыхание. — Не понимаю я тебя, мама. Он же не любит тебя. Зачем ты каждый раз унижаешься, вымаливая его внимание? Отец этого не заслуживает, — Кевин снова отвернулся к оконному стеклу, за которым медленно спускались сумерки, и тихо, но очень четко добавил: — Тем более, у него давно есть любовница.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Не от самого факта — наличие у мужа дамы сердца, было делом настолько ожидаемым, что даже не вызывало толику ревности.

Меня поразило ледяное спокойствие, с которым об этом сообщил ребенок, и главное — откуда он мог это знать?

Но расспрашивать его сейчас значило бы разрушить хрупкое доверие. Лучше уж выведать всё у слуг — они-то наверняка видят и слышат куда больше, чем кажется.

— Милый, присядь ко мне, — мягко сказала я, похлопав по диванной подушке рядом с собой.

Он неуверенно подошел и сел, выпрямив спину.

— Клянусь, я больше никогда не оставлю тебя по доброй воле. Твое благополучие для меня теперь дороже любой другой ценности в мире. Ведь я люблю тебя сильнее всего на свете, а к твоему отцу… — я сделала паузу, подбирая нужные, честные слова, — Я не испытываю никаких чувств. Уж прости, что так вышло, — я не смогла удержаться и нежно провела рукой по его золотистым, шелковистым кудрям.

— Это… правда? — он посмотрел на меня с таким нескрываемым недоверием, что внутри всё оборвалось. Я лишь молча кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. — Ты правда-правда меня любишь?

— Правда, — мой голос сорвался на шепот, а горло сжал тугой, болезненный комок. — Мне достался самый лучший сын. Как можно не любить такое солнышко, как ты?

И тогда случилось чудо. Он сам бросился ко мне, обвив мою шею тонкими, но удивительно крепкими руками, и прижался всем своим маленьким, хрупким тельцем.

Тихие всхлипывания сначала были едва слышны, а затем его худенькие плечи задрожали от первого громкого, надрывного рыдания.