— Твоё поле, — шепчет он мне в губы, и его дыхание сбивается, прерывается, когда я выгибаюсь под ним. — Оно не даст сделать тебе больно. Доверься.

Он входит в меня одним долгим, глубоким движением, и мир исчезает. Я чувствую, как он заполняет меня, как его плоть растягивает, как внутри разливается жар, а его поле касается моего, мягко, осторожно, но я чувствую, как оно ждёт, как готово взорваться.

— Дыши, — командует он, и я слушаюсь, делаю глубокий вдох, и в этот миг он начинает двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый толчок отдаётся во мне, разливается волной, поднимается выше, выше, захватывает живот, грудь, горло. Я слышу свои стоны, но они будто не мои, слишком громкие, слишком отчаянные. Он наклоняется, захватывает мой рот, и я чувствую его вкус, и это делает всё только острее.

Он ускоряется, и я теряю счёт толчкам. Его руки сжимают мои бёдра, приподнимают, открывают, и он входит глубже, ещё глубже, и я кричу, потому что больше не могу молчать. Он ловит мой крик губами, и мы падаем в эту темноту вместе.

Его поле наконец срывается с цепи. Я чувствую, как оно вливается в моё, как моё отвечает, как они сплетаются в тугой, пульсирующий узел, который растёт, сжимается, готовый разорваться. И когда это происходит, я теряю себя. Оргазм накрывает с головой, выгибает дугой, выжимает из горла крик, который, кажется, слышат все станции в этом секторе.

Он кончает следом, вжимая меня в пол, и я чувствую, как его семя заполняет меня, тёплое, живое, и это последнее, что я осознаю, прежде чем мир гаснет.

Я чувствую, как вся моя энергия становится частью его. Чувствую её впервые в жизни.

А в себя прихожу в одиночестве, устроенная в кресле и прикрытая его курткой, в кармане которой нахожу именной жетон: Эйран Шераас.

На КПП охранник отводит взгляд, когда я прикладываю пропуск к сканеру. Не смотрит на меня. Не смотрит на мой живот. Я прохожу через турникет и слышу, как он что-то говорит в коммуникатор, но слова тонут в гуле вентиляции, и я не разбираю.

Раньше он здоровался. Первые три месяца, когда я ещё могла скрывать, затягивала пояс, носила свободные халаты, приходила раньше всех и уходила позже, чтобы никто не видел, как пуговицы на блузке натягиваются на округлившемся животе. Тогда он улыбался, желал хорошего дня, иногда спрашивал, как прошла ночь. Теперь он отводит взгляд, и я знаю, что он думает. Все думают одно и то же.

На четвёртом месяце форма перестала застёгиваться. Я помню тот день: стою перед зеркалом в раздевалке, тяну ткань, пытаюсь свести края, но они расходятся, оголяя живот, который уже не спрятать. Тогда я ещё надеялась, что никто не заметит. Глупая надежда. Взгляды, которые раньше скользили мимо, начали задерживаться. Сначала любопытные, потом понимающие, потом тяжёлые, осуждающие.

В лифт я захожу одна, но на втором этаже дверь открывается, и внутрь заходит женщина из отдела биоэтики. Я не помню её имени, хотя мы работаем в одном здании уже три года. Она улыбается той улыбкой, которую я ненавижу больше всего: любопытство, приправленное жалостью. Я видела эту улыбку сотни раз за последние месяцы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я.

Хорошо, что меня вышвырнули из собственного проекта. Хорошо, что обо мне сплетничают все, кому не лень. Хорошо, что я ношу под сердцем ребёнка мужчины, который исчез в ту же ночь. А во время обмена энергией забеременеть вообще практически невозможно. Но невозможно не равно нулю. И это мой случай.

— Это хорошо, — кивает она, и лифт открывается на её этаже. — Берегите себя.

Двери закрываются, и я остаюсь одна.

На шестом этаже я выхожу и сразу сталкиваюсь с доктором Харисом. Он выходит из своего кабинета с планшетом в руках, и я узнаю обложку файла. Мой проект. Точнее, уже не мой.

— Кайяна Бонье, — говорит он, и его голос звучит так, будто он рад меня видеть. — Зайди на минуту.

Я захожу. Он садится в кресло, и я вспоминаю, что это кресло когда-то было моим. Теперь он сидит в нём, раскладывает перед собой мои отчёты, мои гипотезы, мои данные, и я смотрю на его руки, которые перебирают чужие бумаги, и чувствую, как жетон под халатом впивается в грудь.

— Ты же понимаешь, Алиана, — говорит он, откидываясь на спинку. — Положение обязывает. Нестабильные образцы, риски для плода…

— Я понимаю, кайн Харрис, — перебиваю я.