– Не придирайся к словам, – отмахивается он от моих слов, как от назойливой мухи, – жертв не будет. Мне просто нужен образец. Я даже сейчас поверить не могу, что ты сама пришла ко мне в руки. Это судьба, Алиана, понимаешь? Мне нужен лишь небольшой доступ к твоему сыну.

Меня тошнит от его слов, так фальшиво и притворно они звучат. В голове прочно засело понимание, что этот его “небольшой доступ” сегодня превратится со временем, и возможно, очень быстро, в “полный контроль”.

Это означает, что мой сын не будет жить, как все обычные дети. Он будет использоваться Артеосом или кем-то еще как лабораторная мышь.

– Нет. – на все его предложения у меня нет другого ответа. – Я не согласна. Ты не прикоснёшься к нему. Я не позволю превратить его в подопытного кролика, в какой-то образец для твоих экспериментов.

Артеос замирает, смотрит на меня будто не веря в то, что он только что услышал.На секунду на его лице пропадает обычное вежливое выражение и его искажает гнев, с которым он не может совладать. Но он быстро берёт себя в руки. Встаёт и произносит с улыбкой:

– Вижу, что ты ещё не в себе. Ты пожалеешь об этом, Алиана. Но твой случай всё-таки уникальный, поэтому я дам тебе ночь, чтобы передумать. Завтра приду за ответом. И советую тебе выбрать правильный. Ради тебя… И ради твоего ребёнка.

Ночь тянется бесконечно долго, я не смыкаю глаз ни на минуту. Смотрю на сына, на его тёмные волосы, на его крошечное личико, и чувствую, как время утекает сквозь пальцы. Артеос вернётся утром, и у меня нет ни малейшего сомнения в том, что он сделает. Он не отступит, не передумает, не проявит милосердие. Люди вроде него не умеют проигрывать, они просто меняют тактику.

Малыш спит на моей груди, тёплый, живой, мой. Я глажу его по голове и думаю о том, что не имею права позволить Артеосу превратить его в образец, в подопытного кролика, в цифру в отчёте. Я лучше умру, чем позволю этому случиться.

В палату несколько раз заходит медперсонал, проверяет моё состояние, состояние ребёнка, делает какие-то записи в планшетах. Я отвечаю на вопросы автоматически, улыбаюсь, киваю, делаю вид, что всё в порядке. Никто не должен заподозрить, что я планирую сбежать.

План созревает в голове постепенно, из обрывков мыслей и отчаянных надежд. Артеос сказал, что я в лучшей палате гражданского сектора. Значит, я не на территории лаборатории, значит, охрана здесь не военная, а обычная, больничная. Это даёт мне шанс.

Когда медсестра уходит, я осторожно поднимаюсь с кровати. Ноги дрожат, внизу живота тянет, но я заставляю себя стоять. Малыш просыпается и начинает хныкать, я беру его на руки, прижимаю к себе, шепчу что-то успокаивающее, хотя сама не слышу своих слов.

На стуле у кровати оставлен пакет с вещами. Артеос позаботился о том, чтобы у меня было чистое бельё и халат. Я одеваюсь, стараясь не делать резких движений, потом заворачиваю сына в мягкое одеяло, которое нашла в тумбочке. Он снова засыпает, и я благодарна ему за это, потому что плачущего ребёнка не вынести незаметно.

Дверь открывается бесшумно, я выглядываю в коридор. Пусто. Лампы горят в половину яркости, ночное освещение, и я иду вдоль стены, стараясь держаться в тени. Каждый шаг отдаётся пульсирующей болью в теле, но я не останавливаюсь.

Коридор тянется бесконечно, мне кажется, что я иду целую вечность. Наконец я вижу лифт и табличку «Выход в город». Нажимаю кнопку, двери открываются, и я захожу внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Лифт спускается медленно, я считаю этажи, каждый новый толкает меня ближе к свободе. Двери открываются в пустой вестибюль, стеклянные двери выхода видны сразу, за ними ночной город с его редкими огнями и тихими улицами.

Я почти дохожу до выхода, когда слышу сзади шаги. Оборачиваюсь, и моё сердце пропускает удар.

Эйран стоит в нескольких метрах от меня, в тёмной одежде, без формы, но я узнаю его сразу. По широким плечам, по тому, как он держится, по его полю, которое касается моего, как только наши взгляды встречаются.

Он сокращает расстояние, и я не успеваю отступить. Оказывается слишком близко, его дыхание почти касается моего лица, и я замираю, прижимая сына к груди.

— Почему решила сбежать? — спрашивает он тихо, и в его голосе нет угрозы, только странная, пугающая мягкость.