– Я вижу, – отвечает Эйран с усмешкой, но его голос звучит мягче, чем я ожидаю.

Мужчина подходи ближе, садится рядом со мной на край кровати, и его поле мгновенно касается моего, словно окутывает снаружи в мягкий кокон. Защищает нас с сыном.

Эйран внимательно всматривается в личико малыша, пока тот жадно ест, не обращая ни на кого внимания. Сытость и тепло делают своё дело, постепенно его глазки плотно закрываются, он засыпает, но ещё продолжает лениво посасывать грудь уже во сне.

– Он уснул, – замечает Эйран.

А мне жалко убирать его с рук.

– Да, – признаю я нехотя, – сейчас отниму.

Отрываю сына от груди, он недовольно морщится, но не просыпается. Прижимаю его столбиком к плечу, начинаю легонько похлопывать по спинке, чтобы он выпустил воздух, которого наверняка наглотался. После чего тот окончательно расслабляется, становится тяжелым и мягким, словно спящий котёнок.

Я смотрю на Эйрана, а он – на меня. Внимательно, словно пытается запомнить все мои слова и движения с сыном. Потом переводит взгляд на этот комочек и … протягивает руки.

Глядит на меня, спрашивая взглядом разрешения.

– Осторожно! – предупреждаю я, решившись после минутной паузы. – Он ещё не держит голову. Человеческие дети очень слабые.

Эйран фыркает:

– Он штар!

Но сына берёт с максимальной аккуратностью, всё же прислушиваясь к моим словам. Его большие, сильные ладони, привыкшие к штурвалу аэрокара и военного шатлла, к оружию, обхватывают маленький комочек бережно и нежно. Он поддерживает голову и смотрит на сына безотрывно.

В этот момент мне на миг кажется, что маска генерала вдруг исчезает окончательно. Нет холодного стратега, опасного штара, от которого все ждут приказов и побед.

Передо мной мужчина, который впервые держит своего ребёнка. Эйран осторожно покачивает его, инстинктивно заботясь. Словно его руки сами знают это движение, просто немного медлят, так как делают это впервые.

Через несколько минут он подходит к люльке и опускает сына внутрь мягкого ложа. Поправляет одеялко. И в этот миг мне хочется сказать:

“Он так похож на тебя”, – но я в последнюю секунду прикусываю язык, заставив себя промолчать.

И правильно делаю, потому что генерал возвращается, хмурит брови, глядя на меня и повторяет свой вопрос:

– Так почему, Алиана? Почему ты скрывала от меня?

Я чувствую, как внутри поднимается ком обиды, который я восемь месяцев пыталась проглотить, запихнуть поглубже или сделать вид, что его нет.

И сейчас Эйран стоит передо мной такой хмурый и напряжённый в ожиданиии ответа, будто имеет право на это. Будто это его вышвырнули из лаборатории и смеялись за спиной, пока он носил под сердцем жизнь.

— Ты не понимаешь? Правда? — я приподнимаю правую бровь, тихо спрашивая у него, чтобы не разбудить сына, но всё равно замечаю, как дрожит голос.

Ответом мне служит тишина, но мужчина напрягается ещё сильнее, от чего желваки ходят у него под кожей.

— Ты ушёл, — начинаю говорить я, хотя каждое слово даётся с трудом. — Ты исчез в ту же ночь, не оставив ничего, кроме жетона. А я проснулась одна, в разорванной одежде и холодной лаборатории. Ты знал, что там были камеры?

Он открывает рот, чтобы ответить на мой же вопрос, но я не даю Эйрану и слова произнести. Потому что если сейчас остановлюсь, то не смогу продолжить никогда.

— Я не знала, вернёшься ли ты. Не знала, жив ли ты. У меня было только имя на жетоне и знаешь что мне удалось о нём узнать? Ничего, — говорю я раньше, чем он вновь попытается ответить. — Потому что информация о неком Эйране Шераас просто нет в доступе даже через наши базы. Она полностью засекречена. Удалось выяснить только то, что ты входишь в десятку воинов нашей планеты с высочайшим потенциалом.

Я перевожу дух, подняв ладонь в защитном жесте, не желая ничего слушать сейчас от него.

— А через месяц я поняла, что беременна. И знаешь, что мне сказали? Что это невозможно. Что энерегообмен не приводит к таким последствиям, ещё и ткнули, что я даже в базе доноров не числюсь! Я, говорят, ошиблась. Или просто хочу привлечь внимание.

Он делает шаг ко мне, но я отступаю, потому что если он приблизиться, я точно разревусь. А сейчас я не хочу плакать, тем более перед ним.