Ладожский дом больше не казался местом, задержавшим дыхание. Окна открывали днем, в холле снова висели портреты, а Евсей ходил по коридорам с таким видом, будто лично вернул каждую стену на место. Родовую комнату закрыли не от страха, а по правилам: три печати, две описи, один живой ключ. Мой.

Кольцо из моего мира так и не нашли.

Радана считала, что оно не вернулось как металл, потому что прежняя Дарина отправила не вещь, а отклик. Милорад говорил, что для протокола это неудобно, но для судьбы, видимо, достаточно. Светозар однажды написал: “Дара всегда делала не так, как удобно”. Я долго смотрела на эту строку и не знала, больно мне или тепло.

Наверное, и то и другое.

Я уже не пыталась отделить себя от прежней Дарины резкой чертой. Она не стала мной. Я не стала ею. Но ее род, ее тело, ее просьба и ее мужество вплелись в мою жизнь так глубоко, что отрицать это значило бы снова сделать с ней то, что пытался сделать Кленецкий: стереть.

Я не стирала.

Я жила дальше.

Аскольд подошел ко мне, когда мастера начали поднимать кристаллы в верхнюю раму.

Я услышала его шаги раньше, чем повернулась. Не из-за истинного отклика. Просто за эти месяцы научилась узнавать его походку. Она изменилась после ранения. Плечо заживало долго, серые следы правовой сети Кленецкого исчезли только к концу второго месяца, но иногда боль возвращалась, и тогда он становился чуть тише, чем обычно.

Раньше он бы скрыл это.

Теперь, если я спрашивала, отвечал честно. Не всегда сразу. Но отвечал.

— Вы опять стоите на ветру без застежки, — сказал он.

Я посмотрела на свой плащ. Действительно, верхняя застежка была расстегнута.

— Я думала, вы учитесь не начинать разговор с приказа.

— Это было наблюдение.

— С очень командирским лицом.

— Лицо сложнее переучить.

Я застегнула плащ сама. Он не потянулся помочь, хотя я видела, что хотел. Иногда его желание беречь меня было почти физическим. Иногда — слишком заметным. Но теперь между желанием и действием у него появлялась пауза. Пространство, где мог прозвучать мой ответ.

Я ценила эту паузу больше красивых клятв.

— Болит плечо? — спросила я.

— Немного.

— Это значит сильно?

— Это значит немного. Я уже знаю, что вы переспросите.

— Учитесь быстрее, чем я думала.

— У меня хороший повод.

Он посмотрел не на маяк, а на меня.

Серые глаза, темные волосы с серебром у висков, спокойное лицо человека, которого снова признали достойным командования, но уже не прежним образом.

Проверка совета длилась почти два месяца. Аскольда восстановили не сразу и не полностью. Сначала дали наблюдение за внутренней охраной маяков. Потом — право участвовать в трехродовом совете. Только после того, как независимые мастера проверили все линии кристаллов и каждый склад, ему вернули оперативное командование Северным крылом.

Он принял знак обратно без торжества.

И на следующий день сам внес в устав правило: ни один отчет Высокой канцелярии, военного дома или поставочного двора не может быть принят по делу с погибшими без независимого осмотра места, живых свидетелей и проверки печатей.

Милорад сказал, что это самый длинный способ написать: “Я больше не верю аккуратным бумагам без вопросов”.

Аскольд ответил, что иногда длинная форма полезна для тех, кто плохо понимает короткую.

Я гордилась им.

Осторожно. Без желания делать из этой гордости прощение за все. Но гордилась.

— Светозар придет? — спросил Аскольд.

— Радана сказала, что если он попробует подняться на верхнюю площадку, она столкнет его вниз лечебно.

— Значит, не придет.

— Придет к нижнему огню. Он упрямый.

— Семейное.

Я покосилась на него.

— Вы сейчас серьезно обвиняете Ладожских в упрямстве?

— Нет. Я осторожно признаю родство характеров.

— Хорошо выкрутились.

— Милорад учил.

Мы пошли к площадке вместе.

Не под руку. Не потому, что я избегала. Просто дорога была ровная, и мне не нужна была опора. Когда нужна была, я брала ее сама.

У подножия башни стояла Ладислава Морозная.

Она приехала с двумя представителями своего дома и сама несла белый футляр со скобой. Морозные не простили ее быстро. Возможно, не простили до конца. Но после договорного суда не могли отнять у нее право хранительницы без открытого конфликта с советом. Она заплатила за выбор положением, частью союзов и многими письмами, на которые ей больше не отвечали.

Зато стояла прямо.

Когда я подошла, она открыла футляр и показала скобу мастерам.

— Морозный контур чист, — сказала она. — Подтверждаю.

Потом повернулась ко мне.

— Ладожский отклик?

Я подняла рукав.