— Стааас! — зову громче вперемешку с плачем. — Ты слышишь меня? Открой глаза.

Ноль реакции. Я срываюсь на громкий плач. Падаю на Стаса телом, обнимаю.

— Боже мой, Стас, ты же не умер, — реву белугой. — Ты не можешь… Нет! Нет! Нет!

Крик дерёт горло. Я обнимаю неподвижное холодное тело, прижимаюсь к нему, сотрясаюсь в истошном плаче.

— Нет… Ты не можешь… Нет…

Все, что было ранее важно, уходит на второй план: привычная жизнь, работа, какие-то планы на будущее, мечты. Только одно главное — чтобы Стас жил.

— Пожалуйста, — шепчу ему на ухо. — Не оставляй нас. Только не оставляй нас.

Вой сирен совсем близко.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — приговариваю.

— Девушка, отойдите, — звучит приказный голос, и меня силой оттаскивают от Стаса.

Я рвусь обратно к нему, но меня крепко держат.

— Не мешайте! — рявкает мужик над ухом.

— Пульс очень слабый! — кричит женщина, приложив два пальца куда-то в район шеи Стаса. — Срочно грузите.

Меня резко отпускают, и я чуть не падаю на тротуар. Стаса грузят на носилки и собираются нести в машину скорой.

— Я с вами!

— Вы не поместитесь, — отрезает женщина.

— Я с вами, — бегу за ними. — Я… я тоже пострадала! — нахожусь, что ответить.

Пока Стаса загружают в скорую, женщина с подозрением меня оглядывает.

— У меня может быть сотрясение.

— Ладно, — нехотя соглашается.

В карете скорой помощи меня швыряет из стороны в сторону. Я не стала садиться на кресло и пристёгиваться ремнём, а забилась в угол. Врачи проделывают над Стасом какие-то манипуляции, что-то колят. Но главное, что он жив! Жив!

В больнице мне дают добежать до отделения реанимации и интенсивной терапии, а дальше не пускают. Я мечусь по коридору, словно в агонии, пока ко мне не подходят врачи. Куда-то меня уводят, осматривают, задают вопросы. Лепят пластырь мне на лоб, перед этим до боли обработав рану. Но все это как-то фоном, моя жизнь для меня самой не очень важна.

Я возвращаюсь к дверям реанимации и сползаю по стене, поджав под себя колени. Тихо подвываю, уставившись в одну точку. Я не вижу ничего вокруг себя. В глазах только одна картина — обездвиженный Стас лежит на тротуаре в луже крови.

Эта картина затмевает собой все, что я видела ранее. Она причиняет наибольшую боль, не просто ранит, а убивает. А еще вселяет самый сильный страх — навсегда остаться без Стаса, не услышать его голос и смех, не почувствовать на себе его руки и губы.

Как жить дальше, если Стас умрет? А что сказать Веронике?

Мысль о дочке заставляет меня встрепенуться. Подскакиваю на ноги, но теряю равновесие и больно прикладываюсь спиной о стену. Перед глазами все плывет и кружится. Каким-то чудом мне удалось не потерять в этом хаосе сумочку. Достаю из нее телефон и вижу множество пропущенным от воспитателя в детском саду и мамы.

— Полина, ты где!? — верещит родительница, когда дозваниваюсь до нее.

— Я в больнице, мам, — хриплю. — Стаса сбила машина возле работы.

— О Господи! Я видела в новостях, что возле твоей работы какой-то пьяный идиот посбивал прохожих. Поля, ты в порядке!?

— Я да. А Стас в реанимации. Ты забрала Веронику?

— Да, мне позвонила воспитательница и сказала, что за Вероникой никто не пришел. А что со Станиславом?

— Я не знаю, мам, — голос надламывается, а глаза снова застилают слезы. — Я не знаю…

— Но ты точно не пострадала? Ты приедешь домой?

— Не знаю… нет… не приеду… Я в порядке, мам. Уложи Веронику.

Разговор с мамой немного приводит меня в чувство. Оглядываюсь по сторонам, вижу в коридоре диванчики. Оставляю на одном свободном шубу и ищу туалет. В дамской комнате оглядываю себя в зеркало. Лицо опухло, глаза красные, косметика размазана, а на лбу огромный пластырь. Под ним хорошо виднеется шишка и синяк.

Умываюсь дешевым мылом из дозатора, полощу рот. Нахожу в сумочке расческу и провожу ею по спутанным волосам. Становится немного легче, мысли проясняются. Возвращаюсь обратно к дивану и сажусь. Оглядываюсь. Дверь в отделение интенсивной терапии бесконечно открывается и закрывается, туда-сюда бегают врачи и медсестры. В коридоре вместе со мной достаточно растерянных и заплаканных людей.

Я опускаюсь затылком на спинку дивана, прикрываю глаза и принимаюсь ждать. А еще молиться за то, чтобы Стас выжил, и вспоминать все лучшее, что у нас было. Это так странно. В обычной жизни почему-то все хорошее забывается, и помнишь только все плохое. А когда наступает смертельная опасность для человека, плохое уходит на второй, если не на десятый план, и помнишь только хорошее.

Наше знакомство. То, как поджилки тряслись, когда Стас отвозил меня домой.

Первый поцелуй. Голова шла кругом, и земля плыла.