— Мой ребенок не будет расти без меня, — грозно предупреждаю. — Ты можешь, сколько угодно меня ненавидеть, но я буду общаться со своей дочерью. И ты не посмеешь помешать.

Жду от Полины возражений, скандала, новой истерики. Но она лишь тихо скулит себе в ладони. Смотрю на ее подрагивающие от слез плечи, и злость сменяется любовью и нежностью. Руки судорогой сводит — так сильно хочу подойти к Полине и обнять, вдохнуть ее, почувствовать, вернуться на пять лет назад в наши счастливые дни.

И подхожу. Останавливаюсь за ее спиной и обвиваю руками. Не успеваю насладиться близостью Полины, как она агрессивно вырывается из моих объятий.

— Не смей прикасаться ко мне! Слышишь? Никогда не смей ко мне прикасаться! Ты мне противен!

В груди разрастается ноющая боль. Я не знаю, как мне разбить бетонную стену ее ненависти. Полина видела факт измены, а больше ничего знать не хочет. Предыстория ей неинтересна.

— Я хочу увидеть дочь, — повторяю.

— Я же сказала, что она уже спит.

— Мы не будем ее будить.

Я теперь не отстану от Полины и не отступлюсь. Она сколько угодно может меня ненавидеть, но я буду общаться с ребенком.

С ума сойти, у меня есть ребенок… В голове не укладывается.

— Полина, я хочу ее увидеть, — требую на этот раз жестко. — Прямо сейчас.

— Ладно… — соглашается против своей воли.

— Где она?

— Дома.

— С кем?

Если Полина скажет, что с ее хахалем, я взорвусь.

— С моей мамой.

Облегченно выдыхаю.

— Поехали.

Наконец-то Полина понимает, что нет смысла больше мне сопротивляться. Кивает. И в этом ее кивке столько обречённости…

Мы спускаемся вниз, берём в гардеробе верхнюю одежду и выходим на улицу. Промозглый ноябрьский ветер шумно завывает. Примерно такое же состояние у меня в душе. Полный раздрай. От шокирующей информации толком не могу соображать. В голове ворох мыслей, уцепиться за какую-то одну не получается. Знаю только одно — мой ребенок больше не будет расти без меня.

Когда садимся в машину, Полина называет адрес. И это не та улица и номер дома, где она жила раньше.

— Ты переехала? — удивляюсь.

— Снимаю квартиру недалеко от родителей.

А я отправлял Полине цветы по старому адресу. Как-то не подумал спросить в отделе кадров, какой адрес проживания она указала при трудоустройстве. Да вообще много чего не подумал спросить, вдруг осеняет. При приеме на работу сотрудники заполняют анкету для службы безопасности и перечисляют там всех родственников, включая детей.

Мысль о том, что я мог так и не узнать о ребёнке, тупой болью ноет. Полина высказала все в порыве истерики, а ведь могла и сдержаться. Моя дочь и дальше росла бы без меня. Ком в горле от того, что мой ребенок меня не знает.

Полина сидит, отвернувшись к окну, и смотрит на ночную Москву. Я не включаю радио, не хочу, чтобы что-то отвлекало от ее близости. Я столько лет мечтал увидеть Полину, прикоснуться, обнять… Пока есть возможность, хочу наслаждаться тем, что она рядом.

Простит ли меня когда-нибудь Полина? Захочет ли выслушать? Поймёт ли?

Черт его знает… Она всегда была слишком категоричной и упёртой. Но я не отступлюсь. Точно не теперь, когда нас связывает общий ребенок.

При мысли о дочери внутри все переворачивается, взрывается. А следом по телу разливается приятное тепло. Оно душу греет. У меня есть ребенок…

Нет, не так.

У МЕНЯ ЕСТЬ РЕБЕНОК!!!!

Через полчаса быстрой поездки в гробовой тишине я торможу у высотки бизнес-класса. Полина молча выходит, я следом за ней. Уверенно направляется к подъезду номер три, я поспеваю сзади. В идеально чистом зеркальном лифте поднимаемся на десятый этаж.

Чем ближе моя встреча с дочерью, тем сильнее грохочет сердце и сбивается дыхание. Кажется, что все это сон. Вот-вот проснусь в одном из тех серых безнадежных дней, когда Полина была за тысячи километров от меня, а я не видел смысла жить без нее.

Полина достаёт ключи, открывает дверь и включает свет в прихожей. Захожу вместе с ней и первое, что вижу, — детская одежда. Это как удар под дых. На крючке висит розовая курточка, рядом со взрослой женской обувью стоят детские ботиночки. Тело холодным потом прошибает.

У меня есть ребенок, дочка. Я сейчас ее увижу.

Руки слегка подрагивают. Не помню, когда я так волновался в последний раз. Мне кажется, никогда. Даже перед встречей с Полиной на работе я был внутренне спокоен. Воспринимал это как неизбежное. Я всегда знал, что окончательная точка в наших с Полиной отношениях не поставлена. Я не ездил в Париж, не выслеживал ее у дверей французской нефтяной компании. Знал, что это бессмысленно. Я просто ждал, когда наступит подходящий момент, чтобы снова встретиться, и упорно шёл к этому моменту.

Но встреча с дочерью, о которой не знал четыре года… Это за пределами моего понимания.