Постепенно академия наполнилась жизнью. Студенты — такие же странные, травмированные, но невероятно талантливые, как и их преподаватели — сновали по коридорам.
Перфектус вел “Эстетику несовершенства”, Фоб — “Паранойю как сверхспособность”, Громобой в своем цехе учил “Терапевтическому разгрому старой мебели”. И они были счастливы.
Даже Нихил, который теперь вел факультатив “Философия и пряничное искусство”.
И да, мы оказались не единственной парой, которая образовалась в столь необычном месте.
Леди Эхо все чаще задерживалась после лекций у Аларика в его мастерской “Светотени”, а Моргана и Громобой, как выяснилось, были неразлучны в спорах о том, как правильно разбивать тарелки для снятия стресса — со смыслом или просто от души.
Мы с Сайроном вернулись на свои должности. Он — ректор, я — штатный психолог с личным кабинетом, оклеенным желтыми обоями. Мы спорили, смеялись, он по-прежнему норовил заморозить мой кофе, а я подкладывала ему в сапоги теплые стельки.
И вот однажды вечером мы сидели в нашей гостиной. Я, закутавшись в плед, читала отчеты, он что-то чертил на пергаменте. В камине потрескивали дрова, пахло яблочной пастилой, которую я теперь безумно любила.
И я, уже две недели как знавшая один маленький, еще никому не ведомый секрет, решила его подколоть.
— Знаешь, — начала я невинно, глядя в огонь. — Мне сегодня Искрик говорил, что у него от моих новых духов кружится голова. Говорит, пахнет как-то… интенсивно. По-матерински.
Сайрон даже не оторвался от пергамента.
— У Искрика от твоего присутствия всегда кружится голова. Он тебя боготворит. А пахнешь ты, как всегда, корицей, солнечным светом и легкой наглостью.
— Не только, — настаивала я, скрывая улыбку. — Еще чем-то кисленьким. Прямо как та маринованная капуста, которую я вдруг полюбила. Странно, да? Я ее раньше на дух не переносила.
Он нахмурился, наконец отложив перо.
— Летти, если ты намекаешь, что у тебя начинается весенний авитаминоз или еще какая-нибудь человеческая хворь, то я могу порекомендовать тебе… — он замолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, инстинктивно лежавшим на животе, по той самой, едва уловимой, новой мягкости в моих чертах. Его глаза округлились. — Саншайн… Ты… ты же не…
Я просто сияла, не в силах сдержать улыбку.
— Не я, а мы, — прошептала я. — Доктор подтвердил сегодня утром. Твой наследник или наследница уже вовсю хозяйничают внутри и, судя по моим новым гастрономическим пристрастиям, обладают почему-то гастрономическими изысканиями твоего друга Крайана.
Он замер. Казалось, время остановилось. Потом его каменное, спокойное выражение лица рассыпалось, как лед под первыми лучами весеннего солнца. Он вскочил, неловко, по-юношески, и через секунду я уже кружилась в его объятиях, смеясь и плача одновременно.
— Ты уверена? — он спрашивал, прижимая меня к себе так, будто боялся, что я вот-вот испарюсь. — Ты точно уверена?
— Абсолютно, — смеялась я, целуя его в щеку, в губы, в нос. — Готовься, Мортигор. Теперь у тебя будет два солнечных недоразумения. Одно большое и одно пока еще очень маленькое.
Маленькое недоразумение оказалось мальчишкой. С карими, как у меня, глазами-озорниками и такой же фирменной, хитрой ухмылкой, как у отца, которая появлялась на его лице, стоило ему задумать какую-нибудь шалость.
Мы назвали его Лумиэль – “свет льда”. Или “ледяной свет”. Как больше нравилось.
И, конечно, вся Академия немедленно объявила себя его коллективными няньками, дядями и тетями. Споры о том, кто будет сегодня главным по качанию кроватки, чтению сказок (особенно популярны были “Страшилки от дяди Фоба” и “Героические саги дяди Грома”) или обучению первым магическим фокусам, не утихали ни на день.
— Я сегодня дежурю! — гремел Громобой, аккуратно, одним пальцем, качая люльку. — Я УЖЕ ПРОЧЕЛ ЕМУ ЛЕКЦИЮ О ПРОЧНОСТИ МАТЕРИАЛОВ!
— Нет, я! — парировала Моргана, показывая малышу фокус с исчезающим пряником. — Ему нужен творческий подход! Он будет артистом!
— Артисту тоже нужна безупречная осанка и чувство стиля, — вставлял свое слово Перфектус, поправляя на малыше крошечный, идеально сложенный платочек.
— А я… я могу научить его ничему, — мрачно бормотал Нихилистрон, но при этом именно он часами сидел с Лумиэлем, объясняя ему устройство маятника и подсовывая печенье. — Но это бессмысленно. И вкусно.
А мы с Сайроном стояли в дверях, обнявшись, и наблюдали за этой суматошной, теплой, идеальной картиной. Он обнял меня за талию и притянул к себе.
— Ну что, миссис Мортигор, — прошептал он мне на ухо, целуя висок. — Все еще думаешь над моим предложением?
Я повернула голову и поцеловала его в ответ.
— Думаю, что мое “да” тогда в приемной — было лучшим решением в жизни.