Словно в ответ, из комнаты вышел Борщ.

Борщ был метисом чего-то большого, лохматого и добродушного. На задних лапах он легко доставал Вере до плеча, а весил, кажется, как её жизненные решения. Обычно он был ласковый. Но мужчин действительно не любил.

Борщ встал в проходе и уставился на Мирона. Мирон уставился на Борща. Персик где-то сбоку злобно сипел. Жора восторженно орал:

— Бей первым! Бей первым!

Таня, уже у двери, шепнула:

— Ну всё. Или они его примут, или доедят.

И тут Борщ подошёл ближе, обнюхал воздух, тяжело вздохнул, ткнулся носом Мирону в колено… и положил ему голову на здоровое бедро.

В комнате повисла тишина. Вера моргнула. Таня тоже. Фёдор запрыгнул на диван и, не спрашивая разрешения, улёгся Мирону на ноги. Белка устроилась рядом. Персик потрясённо замолчал, словно почувствовал предательство системы.

Мирон очень медленно посмотрел сначала на собаку, потом на кота у себя на ногах, потом на Веру.

— Это хорошо или плохо?

Вера не сразу нашла голос.

— Очень странно, — честно сказала она.

Жора в комнате радостно завопил:

— Мужик дома! Мужик дома!

Вера запрокинула голову к потолку.

— Господи. За что.

Утро началось не с кофе. Утро началось с вопля.

— Не трогай колбасу, уголовник!

Вера распахнула глаза, не сразу понимая, где находится, какое сегодня число и почему голос Жоры звучит так, будто в квартире начался вооружённый переворот.

Потом память милосердно вернулась.

Раненый мужчина на её диване. Швы. Кровь. Таня, хохочущая в прихожей. Борщ, предавший все свои принципы и принявший незнакомца в стаю за пять секунд.

— Господи, — простонала Вера, соскальзывая с кровати.

Она спала в футболке с выцветшим котом на груди и старых шортах, волосы торчали во все стороны, а под глазами было то выражение, с которым обычно идут убивать, а не спасать.

Из кухни снова донеслось:

— Руки убрал! Таблетки пей!

— Жора! — крикнула Вера, вылетая в коридор.

На кухне её ждала картина, которая на секунду остановила все мысли.

Мирон стоял у стола, одной рукой держась за столешницу, другой — за чашку. Босой. В её старой серой футболке, которую она вчера нашла ему вместо окровавленной рубашки. Волосы взъерошены, лицо бледное, под глазами тени, но держится, будто вообще не полуживой после огнестрела, а просто немного не выспался.

На подоконнике сидел Жора и смотрел на него с маниакальным восторгом.

На столе лежала открытая пачка ветчины.

У стула торчал Персик, уже разогретый для скандала.

Фёдор лежал на батарее так, будто всё это было ниже его достоинства.

— Ты что делаешь? — ледяным голосом спросила Вера.

Мирон медленно повернул голову.

— Доброе утро.

— Нет. Не доброе. Ты что делаешь?

— Стою.

— Я вижу, что не вышиваешь крестиком. Почему ты встал?

— Хотел воды.

— На кухне? С ветчиной?

— Я многозадачный.

Жора радостно щёлкнул клювом:

— Врун! Врун красивый!

Вера закрыла глаза на секунду и глубоко вдохнула.

— На диван. Сейчас.

— Я дойду.

— Не спорь со мной с самого утра.

— А если я уже начал?

— Тогда я добавлю тебе обезболивающее не тем способом, который тебе понравится.

Уголок его рта дёрнулся.

Это раздражало её всё сильнее.

Он выглядел слишком спокойно для человека, который ночью чуть не умер, а утром умудрился подняться раньше ветеринара и попасть под моральную атаку попугая.

Вера подошла ближе, не давая себе осознать слишком многое сразу — что он выше, чем казался на столе в смотровой, что у него очень тёплая кожа, что её футболка на нём смотрится как издевательство, и что от него всё ещё пахнет антисептиком, мужским телом и чем-то опасным, от чего любая разумная женщина должна держаться подальше.

Она взялась за его локоть. Он чуть напрягся.

— Расслабься, — буркнула она. — Если бы я хотела тебя убить, я бы просто дала тебе ходить дальше.

— Очень утешает.

— Я умею заботиться только в такой форме.

— Уже заметил.

Она помогла ему сделать шаг, потом второй. На третьем Мирон коротко втянул воздух сквозь зубы.

— Ага, — тут же сказала Вера. — Больно?

— Нет.

— Отлично. Значит, ещё и врёшь с утра.