Голос был хриплый, но живой.

Живой.

Она прижала ладони к его лицу, к мокрым щекам, к вискам, будто так можно было убедиться окончательно.

— Где? — спросила она резко. — Куда тебя зацепило?

— Плечо. Касательно.

— Касательно его, видите ли.

Стас, стоявший у машины, поднял руки:

— Я лучше исчезну, пока вы его не разобрали по запчастям.

— Исчезни, — хором сказали Вера и Таня.

Через пять минут кухня снова превратилась в операционную.

Вера разрезала рукав, осмотрела рану, процедила сквозь зубы столько ругательств, что даже Жора уважительно молчал.

Пуля прошла по касательной, глубоко содрав кожу и мясо, но кость не задела. Крови было много. Опасности — меньше, чем могло быть. Счастья от этого — ноль.

— Больно? — спросила Вера, хотя по его лицу и так всё было видно.

— Нет.

— Идиот.

— Да.

Он сидел на стуле, полуголый, мокрый, бледный, снова слишком большой для её кухни и слишком живой для того страха, в котором она жила последние часы.

— Всё? — спросила Таня от двери. — Его не надо реанимировать? Мне можно снова дышать?

— Можно, — буркнула Вера. — Но тихо.

Таня кивнула и ушла в комнату, прикрывая за собой дверь. Умница. Даже она понимала, когда лучше исчезнуть.

В кухне остались только они. Вера накладывала повязку медленно. Очень аккуратно. Руки её дрожали. Мирон заметил это сразу.

— Всё кончилось, — тихо сказал он.

Она коротко вскинула на него взгляд.

— Я знаю.

— Тихонова взяли.

— Я знаю.

— Документы сработали.

— Я знаю!

Голос сорвался неожиданно.

Вера отложила бинт и резко отвернулась.

Потому что ещё чуть-чуть — и она либо расплачется, либо ударит его.

А возможно, и всё сразу.

— Вера…

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Она всё-таки повернулась. И в ту же секунду оказалась между его колен. Потому что Мирон встал — вопреки всему, конечно — и притянул её к себе одной здоровой рукой.

— Я вернулся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

И вот тогда у неё действительно потекли слёзы.

Злые.

Горячие.

Унизительно счастливые.

— Да, — выдохнула Вера, ударив его кулаком в грудь. — Да, ты вернулся, ненормальный. Ещё раз так сделаешь — я тебя сама добью.

Он усмехнулся сквозь усталость.

— Верю.

Она уткнулась лбом ему в плечо.

И только теперь позволила себе дрожать.

Его пальцы зарылись в её волосы.

Долго.

Молча.

Очень бережно.

А потом он тихо сказал ей в макушку:

— Я тебя люблю.

Вера замерла.

Всё внутри на секунду стало пустым, звонким и невозможным.

Она медленно подняла голову.

— Что?

Мирон смотрел так, будто дороги назад больше не было.

И не будет.

— Люблю тебя, — повторил он хрипло. — И, кажется, уже давно. Просто дошло поздно.

Вера зажмурилась.

Засмеялась сквозь слёзы.

— Господи, — выдохнула она. — Ну конечно. Конечно именно так. Вся жизнь — ужас, дождь, кровь, а ты признаёшься мне на кухне после перестрелки.

— Романтично не умею.

— Я тоже.

— Тогда скажи, как умеешь.

Она посмотрела на него — мокрого, уставшего, раненого, страшного и любимого.

И ответила честно:

— Я тебя тоже. Очень. И это ужасно неудобно.

Он впервые рассмеялся по-настоящему.

И поцеловал её.

Прямо там.

Под светом кухонной лампы.

Под шорох дождя.

Под одобрительное:

— Ну наконец-то, господи!

от Жоры из комнаты.

В город они вернулись через два дня. Не потому что Вера хотела торопиться. А потому что жизнь, как всегда, не спросила. Клинику нужно было приводить в порядок. Клиентам — отвечать. Животных — возвращать к режиму. Таня уже дважды звонила и заявляла, что если они не приедут, она начнёт брать с людей оплату вином и нервами.

Мирон поехал с ними. Без споров. И это было новым, приятным и слегка пугающим опытом — видеть, как он теперь не исчезает при слове “вместе”, а просто берёт сумки и идёт рядом.