— Суровая ты стала.

— Взрослая.

— Мне идёт твоя злость. Слушай, я тут мимо был, думаю — зайду. Может, кофе?

— Нет.

— Тогда чай?

— Нет.

— Тогда хотя бы дай полюбоваться.

Вера прикрыла глаза. Макс был не злой. Не подлый. Не травматичный, как Игорь. Он был другого сорта проблемой — обаятельной, шумной, поверхностной. Из тех мужчин, которые искренне считают, что если они улыбнутся, мир подвинется.

Раньше она на такое велась. Сейчас — уже нет.

— Макс, — сказала она спокойно. — Что тебе нужно?

Он развёл руками.

— Может, соскучился.

— А может, услышал от кого-то, что я “расцвела”, и решил проверить, не получится ли снова зайти на готовое.

Макс моргнул.

— Ого. Кто тебя так научил?

— Жизнь. И немножко терапия.

За её спиной раздался голос Мирона:

— У вас сегодня день открытых дверей?

Макс заглянул через плечо Веры. И тут выражение его лица стало бесценным. Потому что в глубине квартиры, на диване, среди животных, сидел большой мрачный мужчина с голым торсом и бинтом на боку.

Макс перевёл взгляд на Веру. На Мирона. Опять на Веру.

— А-а, — сказал он медленно. — Понял.

— Вот и молодец.

— Так это… серьёзно, что ли?

Вера почувствовала, как у неё наливаются жаром щёки.

— Это… не твоё дело.

Мирон смотрел на Макса спокойно. Почти лениво. И именно от этого становилось особенно неуютно.

Макс кашлянул.

— Ну, я тогда… не буду мешать.

— Гениальная мысль, — сказала Вера.

— Но если что, ты знаешь, где меня найти.

— Надеюсь, нет.

Когда дверь закрылась, она несколько секунд стояла, прислонившись лбом к косяку.

Из гостиной донеслось:

— Часто они так приходят?

Вера медленно обернулась.

— Иногда мне кажется, что у них общий чат.

— А ты популярная.

— Нет. Просто они уверены, что у меня короткая память.

— Ошибаются.

— Уже да.

Она прошла обратно в гостиную и села в кресло. Несколько секунд они молчали. Потом Мирон спросил:

— Этот тоже из бывших?

— Угу.

— Лучше первого.

— Намного.

— Но всё равно не то.

Вера подняла на него взгляд.

— А ты, значит, специалист.

— Нет. Просто вижу, как ты на них смотришь.

— И как же?

— Без интереса.

Сказано было негромко. Почти буднично. Но её почему-то обдало жаром так, будто в комнате стало на десять градусов теплее.

— Тебе бы меньше говорить, — пробормотала она.

— А тебе?

— А мне вообще лучше молчать.

— Не выйдет.

— Почему?

Он посмотрел на неё прямо.

— Потому что ты живая.

И вот теперь молчать стало совсем трудно.

На следующее утро у Веры был выходной. Теоретически. Практически же с семи утра Жора орал так, будто пришёл его личный судный день, Персик требовал завтрак, Борщ хотел гулять, а Мирон, кажется, впервые за всё время спал нормально — глубоко, тяжело, не вздрагивая на каждом шорохе.

Это она заметила сразу, едва вышла из спальни. Он лежал на спине, одна рука свесилась с дивана, вторая на груди. На животе устроился Фёдор. В ногах сопел Борщ. Персик сидел рядом как охрана. Белка заняла подлокотник.

Вся стая была при нём. От этой картины у Веры внутри опять стало как-то странно. Нежно. Тихо. Почти больно. Будто она смотрела на что-то, чего давно не хватало не только ему, но и ей самой.

— Не пялься, — хрипло сказал Мирон, не открывая глаз.

Вера вздрогнула.

— Я не пялюсь.

— Тогда что делаешь?

— Проверяю, дышишь ли ты.

Он открыл глаза.

— И как?

— С переменным успехом.

— Обнадёживает.

Она ушла на кухню, пока не успела сказать или подумать лишнего.

Кофе спасал не всё, но многое.

Через десять минут Мирон всё-таки появился в дверях — уже осторожнее, чем в первый день, но всё равно слишком самостоятельно на её вкус.

— Ты опять встал, — безнадёжно сказала Вера.

— Мне можно чуть больше, чем вчера.

— Кто разрешил?

— Организм.

— Он у тебя сомнительный авторитет.

Он уселся за стол. Жора тут же перепрыгнул ближе и внимательно посмотрел ему в лицо.

— Красивый, но тупой, — объявил попугай.