Элиана смотрела на портрет Аделии и думала о Мире, которая вчера пряталась за ее спиной. О Теоне, который говорил про белую даму и сломанный дракон. О Селесте, пришедшей к ним со сладостями еще до развода.

Все повторялось.

Не случайно.

По обряду.

— Следующая? — спросила Элиана.

Магда посмотрела на нее внимательно.

— Ты уверена, что хочешь сейчас?

— Нет. Но хочу знать.

Старая ключница кивнула и подошла ко второму портрету: женщина в бордовом, с темными волосами, собранными под сеткой из черного жемчуга. В одной руке она держала ключ, в другой — сломанный брачный браслет.

— Ливена Арвендор. Третья признанная хозяйка. Нашла в подвалах детей от тайной ветви рода, которых держали без имен, чтобы использовать как запасную кровь для печатей. Пыталась вывести их из дома. Муж обещал помочь. Ночью ее нашли у колодца. Сказали — упала сама.

Элиана сжала пальцы.

Магда перешла к следующей.

— Ровена. Пятая. Умела слышать клятвы в пепле. Доказала, что один из старейшин подделал завещание главы. Через неделю перестала узнавать людей. Так сказали. Дом три месяца не давал никому зажечь камины в его покоях.

Еще портрет.

— Сафира. Седьмая. Отказалась передать новорожденную дочь совету. Ее назвали слишком привязанной к ребенку. Ребенка увезли. Сафира исчезла из спальни, запертой изнутри.

Еще.

— Эмелин. Десятая. Не жена главы — вдова младшей ветви. Дом выбрал ее после пожара, потому что она спасла шестерых детей. Совет не признал. Ее имя вырезали из родовой книги полностью.

— Почему вы это знаете? — спросила Элиана.

Магда остановилась.

В галерее горели свечи. За окнами серело море. Женщины на портретах смотрели.

— Потому что моя бабка была ключницей при Эмелин. Мать — при твоей свекрови. Я родилась в этом доме и думала, что умру с теми же ключами на поясе, не дождавшись хозяйки, которая сможет открыть больше, чем бельевую.

Элиана почувствовала, как в голосе старухи впервые дрогнуло что-то живое.

— Почему вы молчали?

Магда медленно повернулась.

— Потому что мертвые женщины не защищают живых детей, если последнюю свидетельницу бросят в подвал за длинный язык.

Лина шагнула к ней.

— Магда…

— Не жалей меня, девочка. Я прожила. Не смело, но прожила. Иногда это тоже работа.

Элиана смотрела на старую ключницу и чувствовала, как злость, которую она хотела направить на всех сразу, вдруг стала сложнее. Легко было ненавидеть Моргарта. Легко — Селесту. Сложнее смотреть на тех, кто выжил рядом с преступлениями и платил молчанием за возможность однажды открыть дверь.

— А мать Рейнара? — спросила она.

Магда закрыла глаза.

Совсем ненадолго.

Потом пошла к дальнему концу галереи.

Там висел портрет, почти полностью закрытый черной тканью. Не гобеленом, не пылью. Именно тканью, прибитой по углам маленькими серебряными гвоздями.

Магда протянула руку, но не сорвала покрывало.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что когда он увидит ее, дом проснется сильнее. А лорд Рейнар пока держится на одном упрямстве и трех неразорванных нервах.

Элиана невольно вспомнила драконий рев в стенах.

— Он должен узнать.

— Должен. Но не из твоих рук, пока ты сама не поняла, что видишь.

— Вы защищаете его?

Магда усмехнулась.

— Я защищала его, когда он был мальчишкой с обожженными руками и думал, что мать бросила его из-за слабости. Теперь уже не знаю, что делаю. Старые привычки плохо отмываются.

Элиана подошла к закрытому портрету.

Печать на запястье стала горячей, но не больной.

За черной тканью что-то ждало.

Не мертвое.

Стертое.

Она не стала трогать гвозди.

— Как ее звали?

Магда молчала так долго, что Лина перестала дышать.

— Илария, — сказала она наконец. — Илария Арвендор. Мать Рейнара. Последняя полная хозяйка до тебя.

Имя прошло по галерее, как искра по сухой траве.

Свечи вспыхнули выше.

На черной ткани проступил слабый контур женской ладони.

Элиана отступила.

Магда быстро сказала:

— Хватит. На сегодня хватит.

— Нет. Мне нужно знать, что случилось с ней.

— Знать — да. Сгореть от всего сразу — нет.

— Я не сгорю.

— Все так говорят перед тем, как начинают дымиться.

Элиана хотела возразить, но в этот момент галерея изменилась.

Не резко. Не страшно.

Просто свет в окнах погас, хотя день еще не закончился. Море за стеклом исчезло. Вместо него в мутной темноте проступило отражение комнаты.

Детской.

Старой.