Тонко, стеклянно, почти по-человечески. Селеста в зеркале вскрикнула и отшатнулась. По отражению пошли трещины.
Рейнар сделал еще шаг, но Элиана подняла руку.
— Нет.
Он остановился.
Белый огонь пожирал цветок медленно. Лепестки чернели, сворачивались, превращались в пепел. В комнате запахло горькими травами и холодным зеркалом.
Селеста, искаженная трещинами в стекле, прошипела:
— Вы не удержите их.
— Кого? — спросила Элиана.
— Детей. Дом. Его. Ничего.
Элиана смотрела на нее спокойно.
— Ошибаетесь. Я уже удержала себя.
Зеркало треснуло окончательно.
Осколки осыпались внутрь рамы, будто стекло провалилось не на пол, а в темную воду. Отражение исчезло.
Камин погас не сразу. Белый огонь еще несколько мгновений держался, потом стал золотым.
Обычным.
Теплым.
Рейнар стоял посреди комнаты. На лице — боль, ярость и что-то куда более глубокое.
Поражение.
Дом не принял его огонь.
Элиана знала: это ударило по нему сильнее, чем Селестина угроза. Не по гордости даже. По самой основе его мира. Черное Крыло веками подчинялось главам Арвендоров. Сегодня оно выбрало, чей голос слышать в спальне хозяйки.
Не его.
— Рейнар, — сказала она тише.
Он посмотрел на нее, и в его глазах снова полыхнул дракон.
— Ты видела?
— Да.
— Дом не пустил мой огонь.
— Это мои комнаты.
— Это мой родовой дом.
Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить.
И разрушили то хрупкое, что только начало возникать.
Элиана медленно выпрямилась.
— Вот мы и дошли до главного.
— Я не…
— Нет. Сказал — значит, сказал.
— Элиана, мой огонь защищал этот дом с рождения.
— А мой труд держал его живым три года.
Он замолчал.
— Твои печати стояли на воротах, Рейнар. Мои руки — на лбах детей, на счетах слуг, на дверях больных, на кладовых зимой, на письмах, которые ты не читал, потому что они были «хозяйственными мелочами». Ты защищал род снаружи. Я удерживала его внутри. Только ты называл это обязанностями жены, а не силой.
Пламя в камине дрожало.
Рейнар стоял очень прямо.
Слишком прямо.
— Ты права.
— Не смей соглашаться так быстро. Это не очищает тебя.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь! — наконец сорвалось у нее. — Ты стоишь здесь, в моей комнате, на полу, который сам не хотел тебя пускать, и все равно первое, что вырывается из тебя, — это «мой дом». Не «ты жива?», не «она больше не посмеет», не «что ты почувствовала, когда чужая женщина положила цветок на твою кровать». Мой дом. Мой огонь. Мой род. Моя власть.
Рейнар побледнел.
— Я спросил, ранена ли ты.
— Да. В коридоре. А здесь ты увидел не меня. Ты увидел, что дом больше не слушается тебя так, как раньше.
Он молчал.
И это молчание было признанием.
Элиана вдруг устала так сильно, что почти не могла стоять. Но отступать было нельзя.
— Выйди.
Рейнар поднял взгляд.
— Сейчас не время оставлять тебя одну.
— Я не одна.
Камин вспыхнул.
Дом подтвердил.
На лице Рейнара мелькнула боль. И ревность. Не к мужчине — к дому. К камню, огню, ключам, которые дали ей то, чего он сам не дал: защиту без условий.
— Элиана…
— Выйди.
— Я поставлю стражу у двери.
— Ставь.
— Магда проверит комнату.
— Пусть.
— Ты не будешь трогать осколки.
— Не буду.
Он кивнул. Медленно. С трудом.
Потом посмотрел на разбитое зеркало.
— Я разберусь с Селестой.
— Нет.
Рейнар замер у порога.
— Нет?
— Ты не будешь разбираться с ней вместо меня.
— Она напала на тебя через зеркало.
— И я сожгла ее цветок.
— Это не игра.
— Именно. Поэтому я не отдам тебе право вести мою войну.
Он повернулся к ней полностью.
— Ты хочешь воевать с Селестой сама?
— Я хочу не исчезнуть за твоей спиной, пока ты красиво исправляешь собственные ошибки.
Его глаза стали темнее.
— Ты упряма.
— Наконец-то заметил.
— Это может тебя убить.
— Покорность тут женщин тоже не спасала.
Снова тишина.
Магда у двери опустила глаза. Лина стояла бледная, но гордая. Дарен смотрел в сторону, словно стены внезапно стали важнее всего.
Рейнар шагнул за порог.
На этот раз пол не потемнел.
Дом выпустил его.
Перед тем как уйти, он сказал:
— Я не буду забирать твою войну. Но если она придет за твоей жизнью, я вмешаюсь.
Элиана встретила его взгляд.
— Если придет за моей жизнью, я сама позову.
— А если не успеешь?