На этот раз дверь не вздохнула и не подчинилась мгновенно. Внутри что-то повернулось тяжело, с глубоким скрежетом. Будто открывался не замок, а старая кость, сросшаяся неправильно.

Печать на запястье вспыхнула болью.

Элиана стиснула зубы.

— Госпожа? — Лина шагнула к ней.

— Все хорошо.

Магда резко посмотрела на нее.

— Не начинай.

Элиана выдохнула.

— Больно. Но терпимо.

— Вот это уже лучше.

Дверь открылась.

Запах из галереи ударил в лицо сразу: холодное дерево, пепел, сухие травы, морская соль и едва заметный аромат старых духов. Не белая сладость Селесты. Другой запах. Горьковатый, женский, с оттенком дыма и увядших листьев.

Элиана переступила порог.

Дом не остановил ее.

Внутри было светлее, чем она ожидала. Длинная галерея тянулась вдоль западной стены дома, окна выходили на море и серое небо. Днем здесь, должно быть, было красиво: волны внизу, чайки, скалы, бледный свет на старом паркете. Но сейчас солнце почти не проникало через мутные стекла, и галерею освещали свечи у портретов.

Портретов было больше, чем Элиана помнила.

Гораздо больше.

Раньше в галерее висели всего четыре картины: Аделия с тонкой цепью на шее, строгая темноволосая женщина в бордовом, почти выцветший портрет юной леди у окна и еще одна, лицо которой было затемнено временем. Остальные стены казались пустыми, занятыми гобеленами.

Теперь гобелены исчезли.

Под ними открылись портреты.

Женщины. Десятки женщин.

Молодые, зрелые, светловолосые, темноволосые, рыжие, суровые, мягкие, с детьми на руках, с ключами на поясе, с книгами, с цветами, с брачными кольцами, с печатями на запястьях. Некоторые полотна были разорваны, некоторые выцвели, на некоторых лица оказались почти стерты — не временем, а намеренно, грубо, словно кто-то пытался ножом убрать глаза, рот, имя.

Лина тихо вскрикнула.

— Их столько…

Элиана не могла говорить.

Стены, которые вчера казались пустыми, оказались кладбищем без могил.

Магда вошла последней и закрыла дверь.

— Не все, — сказала она.

Элиана медленно повернулась к ней.

— Что?

— Не все здесь. Кого-то дом еще не может показать. Кого-то стерли глубже. Кого-то сам дом спрятал, чтобы до времени не нашли.

Элиана смотрела на портреты.

И вдруг поняла, почему в Черном Крыле женщины на картинах отворачивались. Их не писали такими из скромности. Их заставляли не смотреть. Даже мертвых.

А теперь они смотрели.

Все.

На нее.

Печать под кожей горела ровно. Не болью, а признанием.

— Кто они? — спросила Элиана.

Магда прошла к первому портрету — Аделии. Встала перед ним и, к удивлению Элианы, поклонилась.

— Аделия Арвендор. Первая хозяйка Черного Крыла после того, как дом стал живым. До нее это была крепость. Камень, огонь, кровь драконов. Она услышала в нем сердце.

— Ее муж привел другую женщину, — сказала Элиана.

— Да. Мирру Сольвейн. Белую, сладкую, зеркальную. Не из Морренов, но из той же линии крови. С тех пор они плодятся в чужих отражениях, как плесень.

— Магда, — слабо сказала Лина.

— Что? Плесень тоже хочет жить, но это не причина пускать ее в спальню.

Элиана подошла ближе к портрету Аделии.

Женщина смотрела прямо. Лицо было спокойным, но в глазах стояла такая усталость, будто она знала все заранее и все равно не отступила.

— Что с ней сделали?

Магда долго молчала.

— Отняли ребенка.

Элиана почувствовала, как воздух стал холоднее.

— Почему?

— Потому что через ребенка хотели заставить дом принять вторую женщину. Мальчик боялся. Мирра кормила его сладостями с зеркальной росой, пела ему у зеркал, говорила, что мать больна, что мать сердитая, что мать уйдет, если он не будет хорошим. Когда ребенок начал плакать при виде Аделии, дом ослабел. Страх наследника открывает слишком много дверей.

Через детей входят в сердце дома.

Слова из зеркала стали тяжелее.

— Аделия пыталась забрать его?

— Да.

— И?

Магда провела пальцами по раме портрета.

— Ее объявили опасной для наследника. Сказали, что хозяйская печать свела ее с ума. Заперли в восточной башне. Через три дня родовая книга записала смерть от горячки.

— А на самом деле?

— На самом деле дом три ночи бился в стены так, что треснул северный фундамент. Потом замолчал на семь лет.

Элиана не спросила, что стало с ребенком.

Но Магда ответила сама:

— Мальчик вырос. Стал главой рода. Запретил произносить имя матери, потому что верил, что она пыталась убить его во сне.

Лина закрыла рот рукой.