— Конечно не сейчас, — пропела Селеста. — Всегда не сейчас. Сначала дети. Потом дом. Потом мертвые жены. Потом суд. Потом, может быть, ты сама. Если от тебя что-то останется.

На миг в груди Элианы стало пусто.

Потому что Селеста врала не полностью.

Это было самое страшное в ее голосе. Она умела брать настоящую боль и вставлять ее в ложную оправу. Да, дом взял части памяти. Да, Элиана устала. Да, иногда ей хотелось, чтобы кто-то защитил ее так, чтобы не пришлось платить собой.

Но это не делало Селесту правой.

Элиана подняла руку.

Печать хозяйки вспыхнула.

— Ты права только в одном. Я не вернула имя Мирры.

Селеста замерла.

Моргарт резко поднял голову.

Магда прошептала:

— Осторожно.

Элиана смотрела на Селесту.

— Мирра Сольвейн пришла в этот дом с белыми цветами и кольцом зеркальной подмены. Она не была первой женщиной, которую использовал род, но стала первой, кто согласилась войти через страх ребенка. Ее имя прятали не как жертву, а как инструмент. Ее след остался в зеркалах, в Морренской крови, в каждой белой ленте, которой детям говорили: «Если любишь, открой».

Селеста пошатнулась.

Серебряная линия на ее ладони вспыхнула.

— Замолчи.

— Нет.

Элиана сделала еще шаг.

— Мирра Сольвейн. Женщина, выбравшая власть через отражение. Не хозяйка. Не мать. Не защитница. Первая подмена. Твое имя возвращается не для чести, а для конца твоего пути.

Зал родового огня содрогнулся.

В белом пламени появилась женщина.

Прекрасная. Холодная. В белом. С прозрачным кольцом на пальце.

Мирра.

Селеста закричала.

Но не от боли.

От страха.

Потому что Мирра смотрела не на Элиану.

На нее.

— Дитя отражения, — сказала Мирра голосом, похожим на треснувшее стекло. — Ты думала, я оставила дверь для тебя?

Селеста отступила.

— Ты моя кровь.

— Ты мой повтор.

— Я продолжила…

— Ты повторила мою ошибку и назвала это силой.

Селеста побледнела.

Элиана не ожидала этих слов. Кажется, никто не ожидал.

Мирра повернулась к ней.

— Я не прошу места среди хозяйских имен.

— Ты его не получишь.

— Правильно.

Впервые в голосе этой женщины мелькнуло что-то не холодное.

Усталость.

— Я хотела дом, потому что меня всю жизнь готовили быть чужой дверью. Я решила стать той, кто входит первой. Это не оправдание.

Селеста прошипела:

— Слабая.

Мирра посмотрела на нее.

— Нет. Мертвая. Почувствуешь разницу, если продолжишь.

Серебряная линия на ладони Селесты начала чернеть.

Мирра подняла руку с кольцом.

— Отражение закрыто.

Камень в ее кольце треснул.

Селеста упала на колени.

Все зеркальные трещины в зале вспыхнули и начали схлопываться. На стенах, полу, в воздухе — тонкие линии закрывались одна за другой. Черное Крыло дрожало, но теперь дрожь была не от боли, а от освобождения.

Селеста закричала:

— Нет! Нет, ты не можешь! Это мое!

Мирра исчезала.

— Дом никогда не был нашим.

Она растворилась в пепле.

Серебряный след на руке Селесты погас.

В зале стало тихо.

Селеста стояла на коленях посреди круга, больше не сияющая, не белая, не уверенная. Просто женщина с пустыми руками, которая хотела взять дом через детский страх и потеряла даже отражение, на которое опиралась.

Леди Эстара первой сказала:

— Селеста Моррен, вы признаетесь виновной в зеркальном воздействии на наследников, попытке подмены хозяйской печати и захвате родового сердца?

Селеста медленно подняла голову.

На миг Элиана увидела в ней не карикатурную злодейку, не белую змею, не новую невесту, которая пришла за ее местом. Увидела женщину, которую тоже когда-то учили быть инструментом. Только Селеста выбрала не сломать инструмент, а сделать из него нож.

— Я признаю, — сказала Селеста, — что почти победила.

Каидан усмехнулся без веселья.

— Запишите как признание с плохим характером.

Архиписарь писал уже так быстро, что перо скрипело почти жалобно.

Огонь повернулся к Моргарту.

Старейшина не ждал милости.

Элиана поняла это по его лицу.

Он не считал себя виновным. Даже теперь. Он считал, что проиграл. Для таких людей это разные вещи.

— Ты думаешь, дом будет жить после твоей мягкости? — спросил он Элиану.

— Дом жил не благодаря вашей жестокости. Он выживал вопреки ей.

— Женщина с сердцем вместо закона погубит род.

Ориан громко сказал:

— Как юрист, вынужден возразить: закон без сердца вы уже использовали. Получилось скверно.

Моргарт даже не посмотрел на него.