Мой мозг на секунду отказался воспринимать реальность. Он был огромным. Просто гигантским. Широченные, литые плечи обтягивала черная толстовка. Высокий, под два метра ростом, он двигался с пугающей, тяжелой грацией.

Он вышел под свет тусклой лампочки.

Темные, густые волосы. Резкие, жесткие черты лица. И глаза.

Огромные, зеленые, пронзительные.

Мы смотрели друг на друга, и это было похоже на взгляд в кривое, безумное зеркало.

— Ну привет, сестренка, — произнес он, и на его губах появилась мягкая, почти ласковая улыбка. — Ты прости, что пришлось связать тебя. Знаю ведь, что ты у нас Бешеная. Не хочу, чтобы ты поранилась.

Меня затрясло. Холодный пот покатился по позвоночнику.

— Ты кто такой?

Он удивленно приподнял бровь.

— Не узнаешь?

Он подошел ближе, взял хлипкую табуретку и уселся прямо напротив меня. А затем медленным, театральным жестом накинул на голову капюшон своей темной толстовки, скрывая лицо в глубокой тени.

— А так?

Картинка из сна, картинка из моего прошлого мгновенно вспыхнула перед глазами. Коридор. Хлорка. Чупа-чупс в клубничной обертке. «Меня невозможно поймать».

— Это ты… Это ты приходил ко мне в приют.

— Да-а-а! — вдруг восторженно, почти по-детски вскрикнул он. Его лицо под капюшоном озарилось чистой радостью. — Узнала! Я так рад наконец-то с тобой встретиться, Вика!

Его энтузиазм пугал.

— А нормально встретиться нельзя было?! Без… всего этого?! Без похищений, без кукол, без прослушки?!

Он нахмурился. Радость мгновенно слетела с его лица, уступив место капризному недовольству.

— Люблю играть. Мне было весело. А тебе? Правда ведь, будоражит? — он наклонился вперед, его глаза маниакально заблестели. — Как будто за тобой маньяк охотится.

И он рассмеялся. Громко, раскатисто, искренне.

Я смотрела на эту гору мышц, на этого человека и понимала, что он абсолютно, тотально безумен.

— А ты не маньяк? — процедила сквозь зубы.

Смех оборвался в ту же секунду. Лицо брата окаменело, превратившись в страшную, безжизненную маску.

— Хочешь, сказку расскажу?

— Как дед насрал в коляску?

Он даже не моргнул. Пропустил мою грубость мимо ушей, уставившись куда-то в стену за моей спиной.

— Слушай внимательно, лисенок. Жил-был один мальчик. И была у него мама. Мама была очень красивая, но очень больная. Она слышала голоса. Разговаривала с куклами, которых лепила из фарфора. Ей нужно было лечиться, лежать в больнице, пить горькие таблетки… Но у мальчика был отец.

Его огромные кулаки, покоящиеся на коленях, сжались так, что побелели костяшки.

— Отец маму не лечил. Он ее бил. За то, что она сумасшедшая. И мальчика бил. За всё. Мальчику нельзя было выходить на улицу. Нельзя было заводить друзей. Нельзя было громко играть. Если мальчик играл — отец бил его за то, что слишком шумно.

Его глаза медленно перевелись на меня. В них зияла такая черная, гниющая бездна, что мне стало физически дурно.

— Мальчик очень любил свою маму. И он решил ей помочь. Однажды, когда отец ушел, мальчик растолок все ее горькие таблетки, которые нашел в доме, и размешал в сладком чае. Он дал маме выпить его, чтобы она уснула и ей больше не было больно. И мама уснула. Навсегда.

Мое дыхание остановилось. Я сидела, привязанная к стулу, и слушала исповедь ребенка, который убил собственную мать.

— А потом мальчик взял расческу, — его голос стал мечтательным, почти нежным. — И долго-долго расчесывал мамины волосы. Она была такой красивой, Вика. А когда ее тело остыло, она стала совсем как те куклы, которых она делала. Идеальная. Молчаливая. Спокойная.

Он тяжело вздохнул.

— Когда отец вернулся, мальчик всё ему рассказал. Думал, отец обрадуется, что мама больше не плачет. А отец… он избил мальчика так, что сломал ему ребра. Назвал выродком. Чудовищем. И ушел. Бросил его, отдал сумасшедшей старухе — матери этой самой женщины. И эта старуха каждый божий день, годами, смотрела на мальчика и говорила: «Ты убийца. Ты убийца».

Он подался вперед, нависая надо мной своей огромной тушей.

— И вот скажи мне, лисенок… Что становится с человеком, которому каждый день, с самого детства, внушают, что он убийца?

У меня в голове словно взорвалась сверхновая.

Куклы. Расчесанные волосы. Сложенные ручки. Мертвые девушки в парках.

— Это ты…

Он широко, довольно улыбнулся. Наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах мятной жвачки.

— Что я?

— Отец… он не был Смоленским Кукольником.