— Семь дней, — сказала она. — Достаточно.

В глубине замка Сердце рода ударило снова.

На этот раз ровно.

И под ногами леди Дрейкхолд камень вспыхнул тонкой серебряной линией, признавая срок.

Семь дней прозвучали как милость.

На деле это был приговор с отсрочкой.

Марина поняла это уже на обратном пути в покои леди Эстеры, когда ноги начали подкашиваться, а рука Эйрана под ее пальцами стала единственным, что удерживало ее от падения. Большой зал остался позади, вместе с почтительной улыбкой Мариуса Вирна, тяжелым взглядом Ровены, встревоженным молчанием свидетелей Совета и серебряной линией на полу, подтвердившей срок.

Семь дней.

Чтобы найти доказательства против людей, которые успели выстроить ложь за месяцы, а может, за годы.

Семь дней, чтобы понять, кто подделал письма, кто запечатал дар Ливии, кто направил ее к измене, кто хотел сделать ее безумной или мертвой.

Семь дней, чтобы не позволить Совету выжечь метку из ее руки.

Семь дней, чтобы выжить в доме, где даже цветы могли быть ловушкой.

У двери покоев Марина все-таки пошатнулась.

Эйран успел подхватить ее за талию.

Прикосновение было быстрым, почти грубым от тревоги, но тело Ливии отозвалось на него предательским теплом. Чужая память снова всколыхнулась: та же рука однажды помогла ей выйти из кареты после свадьбы, укрыла плащом на северном ветру, придержала на лестнице, когда она запнулась перед гостями. Такие мелочи хуже жестокости. Жестокость легко ненавидеть, а редкие знаки внимания долго кормят надежду.

Марина резко отстранилась, опираясь о косяк.

— Не надо.

Эйран отпустил сразу, но смотрел так, будто оттолкнули не его руку, а что-то глубже.

— Вы сейчас упадете.

— Тогда красиво. При свидетелях я уже выступила, теперь можно позволить себе бытовую слабость.

Ферн, плетущийся сзади, рявкнул:

— В постель. Немедленно. И если кто-нибудь еще сегодня решит устраивать советы, суды, драконьи клятвы или семейные разоблачения, я лично дам ему настой валерианы с молотым проклятием.

Кай Дрейкхолд, который шел за ними от самого зала, тихо сказал:

— Мастер Ферн, вы все еще запрещаете молотые проклятия больным?

— Я запрещаю больным быть глупее проклятий.

Марина повернула голову к Каю.

Вблизи младший брат Эйрана оказался не просто насмешливым красавцем, как подсказывала память Ливии. В нем было что-то живое, быстрое, внимательное. Темные волосы чуть светлее, чем у Эйрана, глаза серые, но теплые, с опасной искрой человека, который привык прятать ум за шутками.

Он поклонился ей легко, без придворного перегиба.

— Леди Дрейкхолд. Рад, что слухи о вашей покорной кончине оказались преувеличены.

— Я тоже. Хотя замок, кажется, не разделяет нашего восторга.

— Замок привык к скуке. Вы его испортили.

— Надеюсь, основательно.

Кай улыбнулся, но взгляд его скользнул к метке на ее руке и стал серьезным.

— С этим не шутят.

— А вы умеете?

— С этим? Нет. С братом — иногда. С матерью — когда жизнь надоела. С Селестой — только издалека, она кусается ядом.

— Приятно слышать честную характеристику.

Эйран холодно произнес:

— Кай, если ты пришел развлекаться…

— Я пришел убедиться, что твою жену не отнесут обратно в алтарный зал, пока ты споришь с Советом.

— Осторожнее.

— С удовольствием, но не сегодня.

Марина посмотрела на них обоих и вдруг поняла, что между братьями нет простой легкости. Кай мог шутить, Эйран мог хмуриться, но под этим лежала старая трещина. Не ненависть. Скорее многолетняя привычка не говорить прямо.

Как и все в этом доме.

Мира открыла дверь. Ферн почти втолкнул Марину внутрь взглядом, и спорить уже не было сил. Ее усадили на кровать, сняли плащ, расстегнули тугой ворот платья. Комната леди Эстеры встретила теплом камина и тихим серебристым мерцанием стен. Здесь Марина дышала легче.

Ферн проверил пульс, заставил выпить мерзкий настой и объявил:

— Два часа сна.

— У меня семь дней.

— Тем более не тратьте их на обмороки.

— Сон отнимает время.

— Смерть отнимает больше.

Кай присвистнул.

— Я всегда говорил, что Ферн — самый страшный человек в Дрейкхолде.

— После вашей матушки, — сухо сказала Марина.

Кай расплылся в улыбке.

— Миледи, вы мне нравитесь все больше.

Эйран резко посмотрел на него.

— Меньше восторга.