Другим. Более резким.

Марина прочла:

«Если жена дракона однажды найдет эти строки, значит, мужчины снова назвали правду истерикой, а страх — порядком».

Кай тихо сказал:

— Леди Аурелия мне уже нравится.

Ферн шикнул на него, но тоже подался ближе.

Строки на странице начали темнеть, будто кто-то писал их прямо сейчас.

«Не верь письмам, которые плачут твоим почерком. Не верь печатям, которые пришли без памяти. Ищи зеркало, где чужая рука водила твоей. Ищи комнату, где первая ложь стала семейным законом».

Марина медленно вдохнула.

— Зеркало.

Эйран спросил:

— Что?

— В моем воспоминании было темное зеркало. Перед ним Ливии показывали письма.

Орден побледнел.

— Зеркало свидетельств.

— Где оно?

Старик ответил не сразу.

— В старом судебном зале под западной башней. Его использовали Морвены до падения дома. После казни последнего Морвена зеркало передали Дрейкхолдам на хранение, но потом…

— Потом?

— Оно исчезло из описи.

Марина посмотрела на Эйрана.

— Разумеется.

Книга снова перелистнулась.

Теперь на странице проступил рисунок: комната с высоким зеркалом. Перед зеркалом стол. На столе письма. У стола — женская фигура, тонкая, с темными волосами. Ливия. Позади нее — мужчина с рубиновым перстнем.

Мариус.

Но рядом стояла еще одна фигура.

Женщина.

Лица не видно.

Только рука на плече Ливии и серебряный браслет с гербом Дрейкхолдов.

Марина замерла.

— Нет, — тихо сказал Эйран.

Он тоже увидел.

Браслет был знакомый.

Такой носила Ровена.

Кай резко выдохнул:

— Мать?

— Не спешите, — сказал Орден, хотя голос у него дрогнул. — Книга показывает свидетельства, но не всегда прямую вину. Это могло быть воспоминание, образ, символ…

Марина провела пальцем рядом с рисунком, не касаясь.

— Или правда, которую вы все сейчас захотите смягчить.

Эйран смотрел на страницу так, будто она предала его.

— Она не могла…

— Могла знать не все, — сказала Марина. — Я уже говорила.

— Вы не понимаете.

— Конечно. Я не понимаю вашу мать. Ваш род. Вашу любовницу. Ваши печати. Ваши пропавшие зеркала. Я только почему-то собираю куски своей уничтоженной жизни, а на каждом куске оказывается чей-то удобный след.

Он поднял на нее глаза.

В комнате стало холодно.

— Вы обвиняете Ровену?

— Я задаю вопрос.

— Вы уже вынесли приговор.

— А вы уже ищете оправдание.

Кай шагнул между ними чуть сбоку.

— Может, не будем ругаться в комнате, которая открылась женщине с правом на Суд крови и явно не любит семейную ложь?

В этот миг чаша над столом качнулась.

Цепи звякнули.

Все замолчали.

В черном металле чаши появилась темная гладь — словно ее до краев наполнили водой, хотя секунду назад она была пуста.

На поверхности дрогнуло отражение.

Не комнаты.

Другого места.

Старый судебный зал. Темное зеркало. Ливия на стуле, бледная, с пустыми глазами. Мариус Вирн держит ее руку над листом. Рядом стоит Ровена — холодная, прямая.

Но ее лицо не злое.

Испуганное.

Мариус говорит, и голос его звучит прямо в комнате первой супруги:

— Это необходимо ради дома, леди Ровена. Иначе девочка разрушит клятву своей слабостью.

Ровена отвечает:

— Она не должна помнить.

У Марины похолодели пальцы.

Ливия в отражении медленно пишет:

«Леди Селеста, я знаю, что не смогла стать лорду Эйрану достойной женой…»

Потом изображение дрогнуло.

Ливия подняла глаза прямо на Марину.

И вдруг прошептала:

— Я не хотела умирать.

Чаша погасла.

В комнате никто не двигался.

Марина не сразу поняла, что плачет.

Не навзрыд. Не слабо. Просто по лицу текли слезы — тихие, чужие и свои одновременно.

Это плакала Ливия.

Не из-за измены.

Не из-за мужа.

Из-за того, что ее смерть уже начали превращать в удобную легенду.

Марина медленно вытерла щеку.

— Вот теперь, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, — мы знаем, с чего начнем завтрашний Совет.

Эйран стоял бледный, как камень.

— С моей матери.

— Нет, — ответила Марина.

Он поднял глаза.