Зал замер.

Эйран не смотрел на нее с просьбой.

Вот что было страшнее всего.

Он действительно отпустил.

Марина положила руку на браслет Ровены.

Потом на метку.

Потом посмотрела на Миру, которая сдерживала слезы.

На Кая, стоящего рядом с записью Лиары.

На Ровену, которая потеряла власть, но, возможно, впервые нашла вину без оправдания.

На Селесту, бледную и опустошенную.

На Эйрана.

И наконец — на домовую книгу, где имена мертвых женщин больше не были стерты.

— Нет, — сказала Марина.

По залу прошел шепот.

Эйран не двинулся.

Леди Хольм нахмурилась.

— Нет?

Марина выпрямилась в кресле.

— Я не сделаю выбор сейчас. Потому что всю жизнь Ливии за нее выбирали в комнатах, где она не могла ответить. Если Сердце действительно хочет свободного выбора, оно не получит его посреди Совета, под взглядами врагов, виновных, свидетелей и мужчины, который только что обещал отпустить. Я выберу до полуночи. Сама. В тишине. Без давления. Без красивой сцены.

Сердце рода ударило.

На этот раз мягче.

Словно согласилось.

Леди Хольм медленно кивнула.

— Принято.

Эйран опустил глаза.

Не от обиды.

От уважения.

А Марина впервые за все дни почувствовала, что свобода — это не уйти и не остаться.

Свобода — это когда никто не имеет права торопить твое сердце.

После Совета Дрейкхолд не шумел.

Он будто учился заново дышать.

В коридорах ходили тихо, но это была уже не прежняя тишина страха. Люди не прятали глаза так поспешно, не обрывали разговоры, едва завидев гербовый плащ или старшую ключницу. Слуги переговаривались вполголоса, стражники стояли у дверей без прежней каменной обреченности, пажи не бегали, а почти торжественно носили свитки мастеру Ордену, который занял малую гостиную и превратил ее в осажденный архив.

Дом пережил суд.

Но не оправился.

Так быстро не оправляются ни люди, ни камни.

Белые трещины на стенах потускнели, но не исчезли полностью. На черном гербе в большом зале остался тонкий светлый след, будто молния прошла по крылу дракона и застыла там напоминанием. Сердце рода билось ровно, но Марина чувствовала: оно ждет.

До полуночи.

Ждет не приказа, не крови, не очередного героического подвига.

Выбора.

Самого простого и самого страшного.

Остаться или уйти.

Ферн отвез ее обратно в покои леди Эстеры почти силой.

— Если вы сейчас снова начнете спасать что-нибудь крупнее собственной ложки, я подсыплю снотворное в воздух, — заявил он, укрывая ее пледом.

— В воздух?

— Я старый, но талантливый.

Мира стояла рядом и впервые за долгое время не выглядела испуганной до белизны. Усталая, с покрасневшими глазами, но уже не та девочка, которая боялась каждого шороха в коридоре.

— Миледи, вам принести ужин?

Марина усмехнулась:

— Кай обещал пир.

— Лорд Кай уже передал на кухню, что если леди Дрейкхолд не получит нормальный ужин, он лично объявит это новым нарушением родовой клятвы.

Ферн хмыкнул:

— Наконец-то разумное применение дворянских прав.

— Тогда пусть будет ужин, — сказала Марина. — Но без торжественности. И без драконов у двери.

Мира смутилась.

— Лорд Эйран не у двери.

Марина подняла бровь.

— А где?

— Внизу. У Сердца.

Конечно.

Она не спросила, один ли он.

Ответ чувствовался и без слов.

Один.

Теперь, когда Совет ушел совещаться уже без права давить, когда Мариус был связан, Селесту увезли в отдельное крыло под надзор Авеллы Райн, Ардана заперли в старой северной башне без родовой печати, Эйран ушел к Сердцу. Туда, где все началось задолго до Ливии и где наконец кончилось прежнее устройство Дрейкхолда.

Марина не стала ничего говорить.

Ферн заметил ее взгляд и сразу сказал:

— Нет.

— Я еще не сказала.

— У вас лицо «я пойду к Сердцу».

— У меня, оказывается, очень выразительное лицо.

— У вас отвратительно предсказуемая жертвенная привычка.

— Я не собираюсь жертвовать.

— Все так говорят перед тем, как лечь лицом в магический круг.

Марина устало закрыла глаза.

— Не сейчас, мастер Ферн.

Он помолчал.

Потом неожиданно тихо сказал: