— Потому что вы бы волновались.

— Я и так волнуюсь! Я волнуюсь с того момента, как вы вошли в моё агентство и сказали: «Мне нужна жена»!

Он усмехнулся — слабо, но усмехнулся.

— Это было месяц назад.

— И я волнуюсь каждый день. — Она достала из корзинки бальзам, бинты и чистую воду. — Сидите тихо. Будет больно.

— Я терпел худшее.

— Знаю. Но сейчас — терпите это.

Она промыла рану. Дамиан не издал ни звука — только желваки заиграли на скулах. Ванесса нанесла бальзам — густой, зеленоватый, пахнущий мятой. Рана зашипела, чёрные края начали светлеть. Она наложила бинты — аккуратно, туго, но не слишком. Её пальцы двигались уверенно — дядюшка Берт хорошо её научил.

— Готово, — сказала она, завязывая последний узел. — Бальзам снимет воспаление. Бинты нужно менять дважды в день. И никаких боёв в ближайшую неделю.

— Морвок может вернуться раньше.

— Тогда я снова брошу в него корзинку. — Она подняла на него глаза. — А вы будете сидеть и выздоравливать.

Вечер опустился на замок мягко, почти ласково — словно природа извинялась за ужасы дня. Закат окрасил небо в розовый и золотой, и впервые за много часов Ванесса увидела настоящие цвета, не искажённые тьмой. Она стояла у окна в своей гостиной и смотрела, как солнце садится за горы.

Дамиан сидел в кресле у камина. Он переоделся в свежую рубашку, и бинты под ней были почти незаметны. Грета, свернувшись в своём кресле, тихо посапывала — она заснула впервые за сутки, измученная патрулированием. Поль сидел на подоконнике и чистил перья — его обычное занятие, но сегодня он делал это особенно тщательно, словно хотел избавиться от каждого следа тьмы.

— Как нога? — спросила Ванесса, не оборачиваясь.

— Лучше. Бальзам помог.

— А бок?

— Тоже. — Он помолчал. — Вы хорошо перевязываете.

— Дядюшка Берт учил. У него в трактире постоянно кто-то дрался. Пьяные гномы — это страшнее, чем тёмные маги. По крайней мере, в плане переломов.

Дамиан хмыкнул.

— Я никогда не дрался с пьяными гномами.

— Многое потеряли. Это... ценный опыт.

Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Между ними потрескивал огонь, отбрасывая золотые отсветы на стены. Герань на подоконнике зеленела свежими листьями.

— Вы спасли мне жизнь, — произнёс Дамиан.

Ванесса покачала головой.

— Я бросила корзинку. Это не спасение жизни.

— Вы бросили корзинку в культиста, который собирался ударить меня в спину. Если бы не вы — он бы ударил. И я бы... — он запнулся. — Я бы не стоял здесь сейчас.

— Вы бы увернулись.

— Возможно. А возможно — нет. — Он посмотрел на неё. — Я не хочу гадать. Я знаю только, что вы были там, на стене. Хотя я запретил. И вы спасли меня.

Ванесса молчала. Она не считала себя героиней. Она просто... была собой.

— Я не могла сидеть в подвале, — сказала она наконец. — Не когда вы там, наверху, сражались. Не когда тьма давила на окна, а каждый удар мог... — она запнулась. — Я не могла.

— Я знаю. — Он протянул руку и взял её ладонь. — Именно поэтому вы — единственная в своём роде.

— Вы тоже, — ответила она. — Единственный верховный инквизитор, который ест овсяное печенье на допросах.

Они замолчали. Поль, закончив чистить перья, каркнул что-то неразборчивое и улетел в ночь — вероятно, проверять, не осталось ли блестящих вещей на поле боя.

— Я видел вас там, на стене, — произнёс Дамиан после долгой паузы. — Когда я обернулся и увидел вас — с этой корзинкой, с этим упрямым лицом, — я подумал: «Она пришла, не послушалась. Она никогда не слушается». И я... — он запнулся.

— Разозлились?

— Нет. — Он посмотрел ей в глаза. — Я почувствовал... покой.

— Покой? В бою?

— Да. — Он сжал её ладонь. — Я двадцать лет сражался один. Двадцать лет я выходил на стены, зная, что за моей спиной — никого. Что если я упаду, меня некому будет поднять. Что если я погибну, никто не заметит. Кроме, может быть, Эдгара. И то — он бы просто подал суп в пустую столовую.

— Дамиан...

— А теперь, — перебил он, — за моей спиной были вы, и я понял: я больше не один.

Ванесса почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сдерживала их весь день — когда перевязывала раненых, когда бежала на стену, когда бросала корзинку, когда промывала его рану. Но сейчас — сейчас они прорвались.

— Вы не один, — прошептала она. — Уже нет. И никогда не будете.

Он встал — медленно, осторожно, — и пересёк расстояние между их креслами. Опустился на колени рядом с ней и взял её лицо в ладони.

— Ванесса Мортегар, — произнёс он, — вы — лучшее, что случилось со мной за сорок лет. Вы — моё стихийное бедствие. Моя королева безнадёжных. Моя жена. — Он помолчал. — И я люблю вас. Больше, чем умею сказать. Больше, чем заслуживаю. Больше, чем...