— Потому что он сделал это с тобой.

— Да.

— С Селестой.

— Да.

— С теми женщинами.

— Да.

Адриан сжал челюсть.

— И всё равно я помню, как он учил меня держать меч. Как пришёл ночью, когда мне приснился кошмар. Как таскал на плечах, когда я сломал ногу.

Лиана села напротив.

— Всё это тоже произошло.

— Но разве я не должен…

Он остановился.

Роэн, стоявший возле печи, шумно поставил чайник и бросил через плечо:

— Если дальше будет слово «должен», я уйду. У вас в семье им злоупотребляют.

Адриан неожиданно рассмеялся.

Лиана тоже.

Роэн принёс собственную чашку и сел с краю стола, хотя разговор явно не касался его напрямую.

— Ты не обязан ненавидеть отца ради меня, — сказала Лиана, когда смех стих. Она провела пальцами по тёплой керамике. — И не обязан прощать ради того, что он когда-то был хорошим отцом. Разбирайся сам.

Адриан нахмурился.

— Это ужасно неудобно.

— Знаю.

— Было бы проще, если бы ты сказала, что правильно.

— Не скажу.

Роэн отпил чай.

— Наконец-то в доме появился ещё один человек, который понимает ценность слова «не знаю».

Лиана посмотрела на его чашку.

— Ты опять сделал слишком крепкий.

— Это не относится к философии.

— От этого твой чай не становится лучше.

Адриан переводил взгляд между ними, потом усмехнулся.

— Вы всегда теперь так?

— К сожалению, — ответила Лиана и отодвинула чашку Роэна от края, потому что тот опять поставил её прямо возле книги. — Он ещё оставляет сапоги посреди коридора и утверждает, что это временно.

Роэн возмутился.

— Один раз.

— Сегодня второй.

— Тогда два раза.

Такие вечера становились обычными. Адриан иногда оставался на ужин, иногда приходил только на полчаса. Селеста не появлялась одновременно с ним почти никогда. Роэн работал допоздна. Лиана постепенно заняла часть комнаты, потом часть шкафа, потом обнаружила, что её расчёска лежит возле его бритвы, а две пары платьев каким-то образом переехали из соседней комнаты. Никто не обсуждал момент переезда. Просто однажды Роэн ночью спросил, почему она снова идёт спать через коридор, если утром всё равно приходит за рубашкой, которую использует вместо халата.

— Потому что это моя комната, — ответила Лиана тогда, стоя в дверях и держа ту самую рубашку. Она прекрасно понимала, насколько глупо выглядит, и именно поэтому говорила особенно серьёзно. — У меня там кровать.

Роэн посмотрел на собственную кровать.

— Здесь тоже.

— Это твоя.

— Уже месяц половину занимаешь ты.

Лиана скрестила руки.

— Намекаешь, чтобы перестала?

Роэн нахмурился.

— Нет.

— Тогда что?

Он подумал.

— Намекаю, что можно перестать притворяться, будто твоя расчёска случайно четвёртую неделю лежит у меня.

Лиана посмотрела на расчёску.

Потом на него.

— Это не предложение руки?

— Господи, нет.

Она рассмеялась.

— Тогда, возможно, останусь.

Так и осталось. Никакой свадьбы не последовало. Лиана не хотела новой фамилии, а Роэн вообще не видел проблемы в том, что женщина, с которой он живёт, называется Вейр. Один раз она сама спросила, не раздражает ли его чужая фамилия в собственной постели. Он ответил, что раздражают её холодные ноги, разбросанные книги и привычка открывать окно в ноябре, а буквы в имени пока не мешали спать. Лиана обиделась ровно на пять минут, потом поняла, что получила лучший возможный ответ.

Они не жили идеально. Роэн терпеть не мог, когда Лиана переставляла записи, потому что после этого ничего не мог найти, а она ненавидела его привычку работать во время еды. Иногда он становился слишком молчаливым после очередной найденной Безымянной, и Лиана не всегда понимала, оставить его в покое или заставить говорить. Иногда она сама просыпалась раздражённой и весь день не хотела прикосновений, а Роэн поначалу принимал это слишком буквально и уходил даже тогда, когда ей хотелось, чтобы он просто находился рядом. Они учились. Спорили. Один раз Лиана швырнула в него полотенцем, потому что он три дня подряд складывал мокрые вещи на её кресло, а Роэн в ответ заявил, что женщина, пережившая ритуальную смерть, могла бы проявить больше стойкости перед влажной рубашкой. После этого полотенце полетело второй раз.