Ни театральной паузы для эффекта, ни длительного молчания, чтобы поразить её в самое сердце. Он произнёс это буднично, как констатируют давно известный факт, – и, кажется, сам удивился тому, как неожиданно просто это оказалось ему выговорить.

– Не в том виде, как в сказках, – добавил он сбивчивее, словно спешил договорить, пока она не убежала. – Без косы, без балахона, без черепа. Это всё… человеческие представления обо мне. Я провожаю души из одного мира в другой, когда они готовы к этому путешествию. Если будет угодно, я тот, кто стоит на границе между миром живых и мёртвых. Я стоял на ней ещё до того, как люди придумали для этого хоть какие-то слова.

Рациональная часть Миры, та, что работала с камнем и глиной и привыкла к вещам, которые можно потрогать, требовала от женщины незамедлительно рассмеяться «Смерти» в лицо. Посчитать услышанное шуткой, или симптомом болезни этого несчастного мужчины.

Но другая её часть, та что помнила все его исчезновения и появления, записи камер, на которых его не оказалось, дату тысячелетней давности на документах и символы в собственном альбоме, эта её часть слушала и узнавала. И разум не успевал ей возразить.

– Это… – Она не нашла слов и начала заново, – Это ведь невозможно. Смерть – философская категория. Люди придумали её, чтобы осмыслить собственный конец. Она не может разговаривать. Не может быть мужчиной или женщиной. И даже если гипотетически предположить, что может, то она точно не станет выдёргивать людей из-под грузовиков, уж скорее придёт и заберёт душу после. Если мы допускаем существование души.

– Понимаю. – Марк осторожно шагнул ближе – так подходят к готовому сорваться в бегство зверю. – Твой разум так устроен, и ты пытаешься раскладывать мир по знакомым полочкам. А я на эти полки не помещаюсь. Но я говорю тебе правду, Мира. Ту самую, которую ты требовала. И которую я так долго… – Он запнулся. – Наверное, слишком трусливо от тебя прятал.

– Тогда почему… – Голова кружилась, мысли налезали одна на другую. – Почему вы выглядите как человек? Вас можно увидеть. Потрогать. Я чувствовала вашу руку на плече. Если вы… то, что вы говорите, – вы должны быть чем-то бестелесным.

– Это всего лишь форма. – Он посмотрел на собственные руки так, будто и сам не до конца к ним привык. – Оболочка, которую может воспринять человеческий глаз. Моя настоящая природа… – Он попробовал объяснить, – Представь бесконечную силу, течение бурной реки, берега не видно и очень легко потонуть. Этот поток может лишь сбить и утянуть на дно, разбить о камни и выкинуть бездыханное тело на берег. Таким нельзя разговаривать с тобой и нельзя выдернуть тебя из-под грузовика, для этого нужны руки. Поэтому я выбрал руки.

Мира прислонилась спиной к стене ближайшего дома, простая материальная опора, за которую держалась не только её тело, но и рассудок.

– Допустим. На время этого разговора допустим. Но при чём тут я? Если вы… провожаете всех, почему из миллиарда женщин вы ходите за одной?

– Потому что ты не случайная женщина на моём пути. – Голос Марка дрогнул. – Мира. То, что я скажу, изменит всё, что ты знаешь о себе.

– Да говорите уже, сделайте милость, трудно представить что-то хуже «Смерти», – прошептала она.

Марк сделал глубокий вдох, будто пытаясь надышаться напоследок.

– Ты была моей женой. – он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя себе даже моргать, чтобы не потерять её из вида, даже на долю секунды.

– Тысячу лет назад. В мире, которого нет на картах. В городе, от которого не осталось даже руин. Ты была моей женой, Мира. Мы любили друг друга так, как… – Он осёкся, словно не мог подобрать нужных слов, будто за тысячу лет он так и не нашёл подходящих. – Как смертным почти не дано. А потом наш союз разрушили. Предательством. Я до сих пор не могу измерить, сколько в нём было коварства. Хотя у меня была тысяча лет, чтобы многое осознать.

Все находки, все мысли и чувства последних недель начали складываться сами, одна за другой, с тихими щелчками, как элементы хитроумного витража. Цветные стеклышки вставали на свои места, создавая дивную картину реальности, или же правильнее, будет сказать«нереальности».

Рисунки в её альбоме шестилетней давности, этот отстранённый взгляд. Выцветшая надпись: «Марк. Муж». Имя «Мира» на склепе. Дата на документах Ребровой. Символы под обручальными кольцами и слова«связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь». Чёрный дворец из её снов и коридор, нарисованные с документальной точностью. Шёлк под её пальцами. Его такой родной до боли голос.

– Это не может быть правдой. – Перед глазами Миры плясали цветные пятна. – Тысячу лет? Марк, мне тридцать пять. У меня свидетельство о рождении. Детство, которое я помню в подробностях. Мама и папа. Понимаете, школа, куда я пошла в первый класс, велосипед «десна», училище, где я встретила Соню. Как это сочетается с тем, что вы говорите?