Глава 26. Последняя ночь

– Мира, это фамильное украшение. – Лев осторожно забрал коробочку из её дрожащих рук и сам вгляделся в узор. – От моей бабушки по материнской линии. Она всю жизнь собирала антиквариат, увлекалась историей. Привозила удивительные вещи из поездок по Восточной Европе ещё в советское время. Узор вполне мог перекликаться с тем, что вы видели в архивных документах. Переплетение ветвей – это универсальный мотив, как знак бесконечности. Неразрывная связь в вечности. Он есть и у славян, и у скандинавов, и у кельтов.

Объяснение звучало разумно. Как всегда разумно и подробно до мелочей. И почему-то это всё ещё ужасно раздражало Миру. За последний месяц она, кажется, научилась видеть мистику буквально во всём, и вот когда ей казалось, что всё наладилось, она опять сорвалась, и на кого? На человека, который хотел сделать ей предложение. Бывают ли дни хуже?

– Прости. Я слишком остро отреагировала. Просто сходство показалось мне… пугающе точным.

– Ничего страшного. – Шаховской мягко протянул коробочку обратно. – Хочешь, расскажу историю этого украшения? Иногда земное происхождение вещи, становится лучшим лекарством от мистики.

И Лев всё обстоятельно рассказал про путешествия бабушки по Европе, про то, как она месяц жила в глухой деревне за изучением ремёсел и записью народных преданий.

– Я подумаю над твоим подарком, – мягко сказала Мира, когда Шаховской закончил говорить. – Прости, что не могу принять его сразу. Слишком много всего случилось, чтобы я была готова к такому шагу немедленно.

– Понимаю. – Лев убрал коробочку в карман. – Кольцо подождёт столько, сколько нужно. Мне важнее твоё самочувствие, а не поспешное согласие.

Вечер закончился мирно, казалось, Лев не умеет обижаться вовсе, и он скрасил случившуюся ситуацию прогулкой и разговорами о совместных планах на праздники. Мира больше молчала, потому что тонкая заноза настороженности, всё ещё не хотела покидать её сердце. И Мира ловила себя на том, что все её мысли возвращаются к Марку. К скверу. К его словам о лице, которому улыбаются. К печали в его чёрных глубоких глазах. «Такие глаза не врут», – думала она, продолжая смотреть и улыбаться Льву.

Уже будучи дома Мира несколько раз набирала тот странный неизвестный номер, сама не зная, что скажет, если ей ответят. Шли длинные безответные гудки. А спустя пару дней не стало и гудков, женский голос сообщил о недоступности абонента.

Но Марк неожиданно появился сам, вечером, когда она уже запирала мастерскую.

Он стоял у фонаря, там же, где в самый первый вечер, и Мира поняла, что что-то не так, раньше, чем увидела. Марк держался рукой за фонарный столб, как держатся за опору на скользком льду.

– Марк? – Она подошла, разом забыв обо всех решениях к нему не подходить. Вблизи мужчина выглядел ужасно, смертельно больным. Серая кожа обтянула острые скулы, под глазами лежали чёрные тени, и казалось, что на месте глаз, у него две огромных чёрных дыры. Черты его лица словно утратили былую резкость, и стали походить на карандашный набросок, по которому провели ладонью. – Господи. Что с вами?

– Ничего непоправимого. – даже голос охрип и звучал так, как будто на грудь мужчины поставили что-то тяжёлое. – Мира. Я пришёл просить всего одну ночь. Сегодня тебе нельзя оставаться одной. Ни дома, ни у… – Марк не договорил. – Ни у кого. Одна ночь. Потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.

– Что значит – исчезнете?

– Пожалуйста.

Мира так и не смогла объяснить почему она согласилась. Не Соне, подруге она предпочла об этой ночи не рассказывать вовсе. Себе же она соврала, что пошла из жалости к этому больному и несчастному человеку. Илинечеловеку ?

Правда же была проще и страшнее, когда Марк произнёс «исчезну», в груди Миры сердце оборвалось с такой силой, что все спокойные недели жизни и прогулки со Львом, и его предложение показались нелепой декорацией для рождественского спектакля.

Убежище Марка оказалось мансардой над закрытой часовой мастерской в историческом квартале города. Мира сто раз проходила здесь мимо вывески и ни разу не поднимала глаз выше первого этажа. Комната была почти пуста, лишь кровать у стены, стол, один стул, окна на обе стороны. На улицу и во двор. Ни книг, ни фотографий, ни вещей. Не тикали часы, их тут и не было. И даже пыль, словно и не могла, здесь появиться. В комнате было кристально чисто.

– Здесь тихо, – сказал Марк, будто извиняясь за эту первозданную пустоту. –Ложись. Тебе нужно спать, а я буду стоять у окна. Всё просто.

Мира легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Он выключил свет и встал у окна, как и сказал. Неподвижный, привычно прямой силуэт.

Сон не шёл.

– Марк.

– Да.