У него сейчас сложный период. Слишком сложный для его возраста. Он до сих пор не переварил наш с Егором развод. И, честно говоря, кто бы переварил, если всё выглядело безупречно? Мы были идеальной семьей с правильными, фундаментальными ценностями. Были. Это слово теперь навсегда клеймо на том, что казалось вечным.

Сначала Арсений метался между мной и отцом, искал, где его берег. Потом Егор начал грязную игру, вытягивая сына к себе, перетягивая канаты один за другим. Я отбивалась — в прямом смысле, с боями, с потерями.

Финал был простой и болезненный: я отдала ему долю в общем бизнесе, вышла из учредителей — так он позволил сыну остаться со мной. Только перед этим прошелся по мне, как бульдозер по мятой жестянке. Кости хрустели. До сих пор тошно, когда вспоминаю.

— Я еду. — коротко отвечаю и сбрасываю.

Я понимаю, что пора перестать быть мягкой. Пора быть родителем, а не только другом. Но эта вина… Она висит, как камень на шее. Тяжелая, навязанная, непрошеная. Я не знаю, откуда она — из общества, из головы, от матери, от самой себя? Только избавиться от нее не выходит.

Я не могу его нормально наказать. Не могу жестко отреагировать на очередную выходку, потому что сразу же слышу внутренний голос: «Это ты виновата. Ты разбила семью.»

И с Егором уже не обсудишь — мы друг у друга в черных списках. Конец был настолько грязным, что даже общение ради ребенка стало невозможным. Его помощник — единственный посредник. И это унизительно.

Я хотела бы быть сильной, мудрой, уметь прощать. Хотела бы не делать глупостей. Но жизнь — она не про идеальные инструкции. Здесь ни одно правило не работает, всё с изъянами, как товар с витрины уценки.

— Миш, можем поменять маршрут и поехать к восьмому полицейскому участку, пожалуйста?

— Что он натворил? Насть, может, нужно уже как-то построже с ним.

Есть одна вещь, которую я не перевариваю ни от кого — советы, как воспитывать моего сына. Хоть ты друг, хоть президент.

Я знаю свои ошибки. Я с ними просыпаюсь, с ними засыпаю. Если вы думаете, что я просто мамашка, потакающая избалованному сыну, — вы ошибаетесь.

Меня многое раздражает в его поведении. Я часто краснею из-за него, часто сжимаю кулаки, чтобы не накричать. Но за всем этим что-то есть. Что-то глубже — протест, боль, страх.

И пока я не докопалась до сути, не разложила всё по полочкам, не могу вот так, воспитательными методами, потерять его. Я слишком его люблю. И он — всё, что у меня есть.

— Миш, я благодарю тебя за поддержку, правда. Но давай я как-то сама решу этот вопрос. Можешь меня высадить здесь, я такси вызову.

— Стерва ты, — с легкой улыбкой кидает мой друг, — но этим и цепляешь. Понял, Насть. Больше не лезу. Но если вдруг нужен будет мой совет…

— Я обязательно обращусь.

Мы довольно быстро доезжаем до нужного участка. Я выхожу, разминая затекшую шею, пальцами прохожусь по ней, будто пытаясь согнать напряжение.

Иду к входу быстрым, решительным шагом, взгляд сосредоточен только на двери. Я не вижу и не слышу ничего, пока за спиной не раздается мерзкое, колкое, едкое:

— Ну что, Настёна, наш сын пошёл по стопам твоего отца, да?

Это — запрещённый приём. Низкий, подлый удар под дых.

И он попал. Прямо в сердце.

Всю дорогу с чёртовой конференции не даёт покоя. Столько месяцев не видел — и на тебе. Даже не стесняется своего этого упыря. И не видит, что ли, какой он⁈

Ведь всё это время только и ждал возможности, ублюдок…

Снова завожусь. Как чёртов мотор. Тарахчу на весь салон. И нет, мать его, сил успокоить нерв, что бушует внутри.

Раздражает. Выводит из себя эта её уверенность. Ещё ведь и язвит — научилась быть сукой. Что ж, это на пользу… местами. Только надо бы выбирать, с кем можно так говорить, а с кем — нет.

Я ведь могу и снова за Сеню пободаться — она наверняка прекрасно помнит те баталии.

Сворачиваю в сторону дома и разгоняю машину. Немного отвлечься. Забыть ту женщину, которая испортила мне жизнь и одновременно, чёрт возьми, подарила лучшее время.

Разве может быть столько противоречий⁈

Однако играть в бедную Настю у неё, ох, как хорошо получается — вспомнить только наши суды. Эти слёзы, как, чёрт возьми, по заказу.

Четырнадцать лет брака, четырнадцать!

А она всё это время и настоящей, блядь, не была.

Хруст шейных позвонков раздаётся оглушительным в гробовой тишине салона, а я, пытаясь унять пульс, всё сильнее давлю на тапку. Может, хоть это поможет остыть.