Настя касается моих волос, чувствую, как её пальчики их аккуратно перебирают. И блядь, это прощание. Чувствую нутром, каждой грёбаной клеткой.

Мотаю головой, глубже прижимаясь к ней, будто хочу приклеиться, чтобы больше никогда не терять её.

— Прости… — слышу её шёпот, который оседает внутри меня последней пулей, выпущенной в мою грудину.

— Настён, я твоих любимых фруктов купил… — внезапно раздаётся голос, который мгновенно выселяет мучительную боль, заменяя её на острую ярость и адреналин.

Я не успеваю ничего ответить Егору, он взлетает на ноги так резко, будто его толкнуло электричеством, и стремительно летит в сторону Миши. Всё происходит за секунды: мои крики рвутся из горла, но они бесполезно растворяются в воздухе, не в силах остановить бурю. Ковалев, ослепленный яростью, набрасывается на Михаила, и его кулаки с ужасающей скоростью обрушиваются на лицо. Хруст костей и глухие удары впиваются в уши, а кровь брызжет на кафель, превращая его лицо в кровавое месиво.

— Егор, хватит, умоляю… — голос срывается, отчаяние давит на горло. — У меня живот…

Этой фразы оказывается достаточно. Одного упоминания о том, что я, мать его, жду ребенка, чтобы его кулаки резко отлетели от переломанного лица Смирнова. Миша даже не успел поднять рук для защиты, и теперь, сидя на полу, он судорожно придерживает нос, с которого алые капли падают на белый кафель, расползаясь жуткими лужами.

— Какого хуя⁈ — сипло, захлебываясь болью, выдыхает он.

Егор, весь дрожащий от бешенства, скалится так, что глаза превращаются в щели, а голос становится низким и страшным:

— Это тебе за жену, слышишь? За то, что врал мне в глаза, за то, что осмелился даже подумать, будто имеешь право прикоснуться к ней. И запомни, это только начало, Мишаня. Пока я тебя в порошок не сотру, не успокоюсь. Жизнь из тебя вытрясу, понял? До последней капли.

— Егор, прошу… — я пытаюсь заглушить дрожь в голосе, но губы предательски трясутся. — Это перебор. Я боюсь тебя.

Мой голос срывается, и я в инстинктивном жесте прикрываю живот ладонями, пряча малышку, словно могу заслонить ее от всего мира. И именно этот жест замечает Ковалев. Его взгляд падает на мои руки, и лицо искажается звериным оскалом. Скулы сводит, пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют.

Он скалится недобро, как раненый зверь, загнанный в угол собственными эмоциями. Его трясет не только от ярости, но и от бессилия, потому что внутри его рвет на части. Он больше не владеет собой, теряет рассудок, и это пугает меня сильнее, чем кровь на кафеле и сломанное лицо Миши.

— Ты эту гниду должна бояться, Настен, — голос Егора звучит хрипло, почти звериным рычанием. — Это он мне в красках рассказывал, как ты стонешь под ним, это он показал мне ваше ебучее видео, домашнее, где он тебя… Блядь! — он резко прикрывает глаза ладонью и так сильно вдавливает пальцы в веки, словно хочет выдавить из головы проклятые картины. — Я даже вспоминать не хочу то видео… Кто та баба была, Мишаня? А⁈ Где ты нашел копию моей жены и подсунул мне эту хуйню?

— Настя, не слушай его, — голос Миши сбивается, он звучит то оправдательно, то жалобно. — Он сходит с ума. Я не показывал никакое видео.

Егор делает шаг вперед, плечи напряжены, будто каждое движение дается через силу. В нем рвется наружу ярость, и я чувствую, что еще одно неверное слово, и он сорвется окончательно. Но в последний момент он останавливает себя, будто ухватившись за край обрыва. Он знает, что дальше будет точка невозврата.

— Я прошу вас уйти. Обоих, — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твердо. — Не хочу никого видеть. Если с ребенком из-за ваших разборок что-то случится, клянусь, я уничтожу и тебя, — тычу пальцем в бывшего мужа, — и тебя, Миша. Это моя дочь! Моя! Я не позволю вам так вести себя рядом с ней. Она все слышит, все чувствует!

— Малыш… — Егор качает головой, его лицо искажается, в глазах мелькает боль, которую он тщетно прячет под маской злости. — Мне жаль…