Прикрываю глаза, потому что это лишняя информация. Я ведь себя из последних сил сдерживаю, чтобы не рыпаться в больницу. В последний раз, когда я там был, она всё ещё была слаба и без сознания.
Оборачиваюсь, а Светка уже сидит на моём столе, развязывая свой бант и широко разводя ноги.
Подхожу ближе, качая головой.
— Какая же ты шлюха, — усмехаюсь. — Серёга где?
Закатывает глаза и цокает языком.
— Занят, как и всегда… — в этой одной фразе ярко чувствуется неприкрытое недовольство.
— А знаешь почему занят? — не намерен включать тут самого умного, потому что сам поступаю, как полное ничтожество, но на язык так и просится: — Чтобы у тебя, у дуры, было всё, чего захочешь.
Она кривит губы, но всё так же светит передо мной коричневыми сосками торчком в прозрачном бюстгальтере.
— Потому что другого ему не остаётся, — тянет уверенно.
— Вот же циничная сука, — бросаю ей. И не был бы у себя в кабинете — сплюнул бы.
— Не то, что твоя Настенька, да, Ковалёв⁈
Прищуривается. Задело её. Надо теперь и меня ужалить. Как примитивно, тупо и дёшево.
Фу, блядь. От самого себя противно.
— Да, — просто отвечаю, не реагируя на эмоции.
Пусть я ненавижу свою жену и говорю это сейчас только из-за той долбанной любви в прошлом, которую я не просил и которая случилась внезапно.
Однако никто, ни единая особь на этой земле не имеет права говорить о ней гадости. Размотаю на хрен к чёртовой матери.
— Ага, поэтому трахаешь ты меня… — разозлившаяся Светка запахивает кофту, наконец, и спрыгивает с моего стола. — И именно поэтому твоя ангельская Настюша пузатая!
Зубы тут же с силой трутся друг об друга, а кулаки сжимаются в карманах.
— Когда тебе припрёт в ночи — не звони мне, вызови своих стриптизёрш, — хватая сумку, чеканит она на выходе.
Усмехаюсь, вновь оборачиваясь к панорамным окнам.
Смотри, не сдохни от своего же яда.
Парадокс ведь в том, что я лишь однажды проявил инициативу. Спустя неделю после развода. Помню бутылку виски у Серёги дома, помню, что ловил её знаки, отвечал ухмылкой. А потом, как её сиськи трясутся передо мной, а я в умате жарю жену своего друга.
Как побороть эту ярость и ненависть, что уже въелись в кровь, делая этот взрывной коктейль, способный уничтожать изнутри? Ответ слишком прост — никак. Оно будет со мной до тех пор, пока я дышу. Потому что иначе не получится. Потому что в первую очередь ты ведь ненавидишь и себя.
Смотрю на часы, понимая, что сейчас начнётся совещание, месячные отчёты и прогнозы. И надо вникнуть, чтобы хотя бы на время упростить себе собственное существование.
Спустя четыре часа тотальной мозгомойки я уже еду в сторону дома. А когда навигатор, перегрузившись из-за плохого соединения, показывает последние адреса, выскакивает адрес больницы.
Жму на сенсор, просто посмотреть, насколько это далеко… сорок минут езды от той точки, где я сейчас. Время пять вечера…
Нет.
А руль уже перестраивается в другой ряд, чтобы свернуть на следующем повороте, как указывает навигатор. Просто узнаю у врача, как она, убедиться, что с ней всё хорошо. Я знаю, что ребёнку ничего не угрожает, хотя такой отец, как у этого маленького человека, это априори, мать его, угроза.
Нога всё сильнее жмёт на педаль газа, будто мышцы только этого и ждали, а я невозмутимо убеждаю себя в том, что не буду заходить к ней. Только и сам-то, чёрт возьми, в это не верю.
Когда я уже поднимаюсь по лестнице, чтобы попасть в палату, мысленно выдыхаю, потому что заранее подписал договор о её пребывании здесь и беспрепятственно могу пройти. Хотя к тем, кто в общих палатах, вообще никого не пускают.
Оказываюсь у нужной палаты и тихо приоткрываю дверь.
Моя ненавистная бывшая сидит на своей кровати, спиной ко входу, и будто просто смотрит в окно. Но когда я слышу тихие всхлипы, то, не думая, вхожу внутрь.
— Насть, — не узнаю собственный голос. — Врача позвать?
Она резко дёргается, и я вижу, как утирает слёзы. Но когда поворачивается ко мне, в глазах такая боль, что меня будто обдаёт этим чувством, а сам я невольно сглатываю. Она несколько секунд смотрит, а потом поджимает губы, качая головой и делая глубокий вдох.
— Ну почему она… за что ты так со мной, Егор?