— Паспорт забыл. Права подойдут? — Миша говорит легко, беззаботно, будто это шутка на завтрак.

— Вы к кому? — дежурный не улыбается.

Полицейский повторяет вопрос уже с заметным раздражением. Видно, что мы нарушили его уютный микромир, где всё текло медленно и размеренно: стол, чай, крошки хлеба на краю — вот они, всё ещё лежат, как доказательство того, что минуту назад его главной заботой была булочка с маслом.

— Он со мной, можно? — спокойно спрашиваю, хотя внутри всё вибрирует на грани нервного срыва.

— Не положено. Родителей вызывали, пропуск я вам дал, — отрезает он и сердито плюхается обратно в кресло. Стул даже поскрипывает под ним, как будто тоже недоволен.

Он складывает руки на груди и надувает щёки, готовый сейчас запыхтеть. Я ничего не имею против мужчин с лишним весом, но всё же вопрос, чисто академический: как они там ГТО сдают? Или у них справка? Или замеры делают по духу, а не по телу?

Ладно. Не моё дело.

Отправляю Мише короткую, извиняющуюся улыбку и складываю руки в жест, скорее мольбы, чем объяснения. Оставайся тут.

Мы с Егором двигаемся по длинному коридору. Свет глухой, лампы мигают, как подыгрывая нашему настроению. Тишина давит, но не настолько, чтобы Ковалев не попытался испортить её своей язвительностью:

— Не пропустили твоего благоверного, Настюш. А знаешь, он Сеньке отцом не станет. Никогда. Потому что отец у него один. Я.

Усмехаюсь. Горько, но без злобы. Оборачиваюсь через плечо, ловя его взгляд:

— Миша и не претендует. Не бойся, папаша.

Специально. Нарочно. Знаю, как его передёргивает от этого слова.

И в следующую секунду буквально ощущаю, как в спину ударяет горячий воздух. Он выдыхает резко, тяжело, будто дракон, у которого внезапно отказали тормоза.

В кабинете нас уже ждёт Грицаев Иван Артёмович. Солидный, спокойный, как будто сам когда-то прокручивал такое кино в своей юности. Пропускает нас внутрь, протягивает бланки, вводит в курс дела:

— Ваш сын с другом украли два электросамоката. После чего на них въехали в машину. Пострадавший написал заявление. Вот, можете ознакомиться.

Протягивает лист, аккуратный, со сдержанным гневом в каждом слове.

Я хватаю бумагу, хотя руки предательски дрожат.

Сенька…

Что ты творишь, сынок? Мы тебя не так учили. Мы старались. Мы верили, что в тебе больше, чем просто подростковый бунт. Это уже не шалость.

Егор присвистывает. Тихо, но выразительно. Я вижу, как он склоняется ближе, замечает марку машины, и его брови ползут вверх. Порше. Каен.

Конечно.

Сенька же не мог просто въехать в какой-нибудь унылый седан. Надо было влететь в иномарку, у которой фары стоят как две мои зарплаты.

— Детали для этой модели сейчас дефицит, — обмолвляется Егор, всё ещё глядя на бумагу. — Ремонт обойдется в тысяч триста минимум.

У меня внутри всё опускается. Желудок, сердце, уверенность в завтрашнем дне. Трижды влететь в долговую яму, и это только за этот год.

Да, Сенька. Это уже не просто бунт. Это ты с мачете врубаешься в наш общий корабль. И у меня нет спасательных кругов.

— Я выдам вам предупреждение, сына можете забирать. Нужно будет оплатить штраф, дальше уже в досудебном порядке покрыть ущерб. И за угон самокатов тоже предполагается штраф.

— Спасибо, — встаю со стула, поправляя платье. Пока сидела, даже не заметила, как плотно оно облегало мой, пускай и небольшой, но всё же уже приличный живот.

Когда я была беременна Сенькой, живот тоже был небольшой. А сейчас совсем крохотный. В первое время было много переживаний, но врач уверила, что всё в пределах нормы. Плод развивается, и патологий не выявлено.

Кстати, коротко говоря о плоде… Пора бы и Егору сказать, что я беременна от него. Что решила рожать, так как всегда хотела дочку. И не претендую на то, чтобы он участвовал в воспитании, только если сам захочет.

Ребёнка лишать отца я точно не буду. Это негуманно и несправедливо.

И я, честно, никогда не понимала женщин, которые используют детей как средство войны против мужчины. Не мой метод.

Сенька вылетает пулей из камеры, тут же принимаясь обнимать сначала меня, потом Егора. Тима оставляют до приезда его родителей, хоть он и жалобно просит, чтобы мы его забрали. Не положено.

Знаю, что у мальчишки родители очень строгие, но, увы, при всём желании помочь не могу.

— Мам, пап, простите. Я вообще не думал, что влечу в эту тачку… Там не видно было.