Мы с ней сейчас из-за моей гонки видимся редко. Но это не мешает вести хотя бы переписку.

— О, выглядишь скверно, — морщит она нос, а я усмехаюсь.

И сама знаю. Сильно я хоть не поправилась, но лицо явно стало шире.

— И я тебя люблю, подруга, — отвечаю, вставая и оставляя поцелуй на её щеке.

— Твой черный чай, без добавок, и тремя ложками сахара, — благодарю ее, забирая стаканчик.

— Как ты? — указываю присесть, а она удобно устраивается напротив: — Ты ведь, исключительно, в целях выдернуть меня из этого круговорота?

— Я поинтересоваться и, возможно, наругать тебя, потому что молчишь, — хмурюсь на её слова, но жду продолжения.

Варанова берет и делает глоток, уверена, своего кофе и лишь после этого продолжает.

— Ковалев и правда нарисовался? — я уже готова закатить глаза.

Мы плотно общались компанией, в которую входит несколько семей. Кто-то с детьми, кто-то нет, но все парами. И вот Света одна из наших общих знакомых, и для меня близкий человек. Насколько знаю, что Егор так же продолжает общение с её мужем.

— Правда, — киваю, а она откидывается на спинку стула.

— Долго ж терпел, ты глянь, — причитает подруга.

А я уставившись на нее, даже не моргаю.

— И не смотри так на меня, — машет на меня рукой: — Я вообще должна в трубочку молчать.

Прищуриваю глаза, зная, что Света не пошла бы ко мне на работу, чтобы только спросить про моего бывшего мужа.

— Налей мне ещё вина, — Света тянет бокал в мою сторону.

Я беру с пола наполовину пустую бутылку «Шираза», заполняю её бокал до краёв и с глухим стуком ставлю тяжёлое стекло обратно.

Света раскинулась на диване, словно кошка после еды. Под головой подушка, ноги согнуты в коленях и вяло болтаются в разные стороны. Двигает ими кокетливо, по-детски, хотя ей тридцать восемь. И всё это выглядит… неправильно и притягательно одновременно.

Я же сижу на полу, у камина. Того самого, что заказывал в Австрии шесть лет назад. Массивный, чёрный, с тяжёлым камнем. Я помню ту ссору с Настей, будто это было вчера.

Она тогда кричала, что отечественные камины ничем не хуже. Что «статус» — слово для идиотов. А я не мог объяснить, почему именно этот, австрийский, казался мне доказательством чего-то большего, чем просто очаг. Мы тогда замолчали. Она дула губы, а я играл ледяную глыбу, хотя внутри всё кипело. Хотелось сорваться, прижать её к стене, встряхнуть за тонкие плечи, а потом до одури, до одержимости трахнуть.

Именно так у нас и было: ссоры почти всегда заканчивались тем, что мы валялись на полу, обессиленные и счастливые. Удивительно, но я в любом состоянии хотел свою жену. Всегда.

А теперь, после секса со Светой, я всё равно думаю о Насте. О её запахе. О том, как меня уносило от одного её дыхания рядом. Друзья жаловались на пресный супружеский секс, на то, что каждая ночь превращается в каторгу. Я боялся, что и у нас станет так. Но у нас не стало. Мы могли орать друг на друга до хрипоты, но стоило коснуться её волос, и меня просто ломало изнутри. Она действовала на меня как нокдаун: сносило башню, тряслись руки, мир исчезал.

А сейчас я трахаю её лучшую подругу. Потому что у той муж не справляется. Потому что однажды она сама пришла ко мне. Сама предложила. Я мог бы отказать. Но не отказал.

Урод ли я? Перед Настей — вряд ли. Я не изменял ей в браке. Но перед их дружбой? Да. Тут всё сложнее. Настя называла Светлану лучшей подругой. Верила ей. Доверяла. А я сейчас хожу по лезвию, будто нарочно.

Больше всего я чувствую вину перед Сергеем. Он классный мужик, добрый, прямолинейный, по-своему настоящий. Но то, что его жена несчастна с ним в постели, никак не оправдывает того, что я делаю. Никак.

Хотя, может, я просто ищу остроты. Может, мне нужно, чтобы всё вскрылось. Чтобы тайна перестала быть тайной. Чтобы Сергей врезал мне со всей дури. Чтобы я упал, захлебнулся собственной кровью, а лицо превратилось в месиво.

Может, тогда станет легче.

Может, тогда ревность, что жрёт меня изнутри, хотя бы на секунду замолчит.

— Ковалёв, ты очень напряжён в последние дни. Тебя что-то мучает?

— Ты знала, что Настя беременна? — отвечаю вопросом на вопрос.