Он одной рукой сжимает в кулак все бумажки, делая из них мусор, и выбрасывает.

— Херня полная. Мне не нужно подтверждений, на что ты тратишь деньги.

— Тогда что тебе нужно?

— Ты. И наша семья.

— Исключено.

Отрезаю так, чтобы он понял: я даже не готова говорить об этом. И думать — тоже.

Он кивает, двумя глотками осушая чашечку. Тяжёлым взглядом проходит по мне.

— Альберт говорил, что у вас в этом квартале срок чуть сбился, задерживаете проект… Я попросил своих ребят подготовить эту часть. Пришлю тебе на почту. Можешь всё просмотреть и смело отправлять Альберту.

— Что?..

— Настён, я не могу смотреть, как ты себя истязаешь. Кому и что ты хочешь доказать? Мне? Так я всё понял ещё тогда, в больнице. Я сам всё испортил, да. Я мудак. Урод… Конченный. Как угодно называй. Но мне больно видеть тебя такой. Я хочу, чтобы мать моих детей была спокойна, нежна, а не убита работой и воспитанием.

— Мы бы справились с этой частью проекта, у меня сильная команда.

Я сама не верю в то, что говорю. От дурацкой жалости к самой себе накатывают слёзы, которые я еле сдерживаю.

— Двое ребят уволились в прошлом месяце, — он говорит фактами. — Знаю, что Смирнов их переманил. А новых ты ещё не нашла. Прекрати геройствовать. Отправляй смело эту часть Альберту, собирай вещи и найди время для отдыха.

— Так нечестно…

— Что нечестно, родная? Нечестно любить тебя? Прости, но я буду любить. И буду вмешиваться в твою жизнь. И буду помогать. Я всё буду делать для тебя. Всегда.

Кислород заполняет лёгкие на максимум и даже чуточку больше. Ощущение, что грудную клетку распирает от его количества и плотности.

Сложно признавать, но идея Ковалева с первой минуты, как только я почувствовала запах сосен, кажется нужной и шикарной.

— Арсений, сходи на ресепшн, назови фамилию, дадут ключи. — Егор приказывает в своей манере, но с теплотой к сыну, которую я очень давно не видела от него.

Сеня активно кивает и тут же выходит из машины. Остаёмся мы и спящая в люльке малышка. Егор вскидывает глаза в зеркало заднего вида, будто чувствуя мой взгляд. Я же веду глазами к окну, замечая тихонько шевелящуюся хвою сосен и небо, подёрнутое дымкой облаков. Открываю окно полностью.

— Ты знал, что я соглашусь, да?

Я, по сути, даже не спрашиваю, а утверждаю.

— Нет, — уверенно он отвечает. — Я знал лишь то, что тебе нужен отдых. Ты родила несколько месяцев назад… я вообще… — он замолкает на пару секунд.

— Я восхищаюсь твоей стойкостью…

Перевожу глаза к зеркалу, глядя прямо в его.

— Но ты не одна.

— Одна, Егор. Я сделала выбор.

Жду, что он сейчас взбрыкнет, начнёт вновь давить авторитетом, характером, фактами. Но он будто даже смягчает взгляд.

— И я хочу его изменить…

Опускаю свои глаза, разрывая зрительный контакт. Хочется хорошенько так прореветься, чтобы выпустить всё: усталость, недосып, чёртовы чувства к Ковалеву, предательство Смирнова, боль, вину… Ещё эти гормоны не пришли в норму.

— Я не собираюсь давить, Насть, — говорит он задумчиво. — Поверь, осознание и принятие реальности ударило мощнее, чем ты можешь себе представить. Но я не готов вызывать у тебя чувство жалости, рассказывая, как паршиво мне было, ради того, чтобы хоть как-то повысить себе очки… Я просто буду здесь. Настолько близко, насколько ты мне позволишь.

Слушаю его, пытаясь держать лицо, но когда на меня саму буквально обрушивается мощная волна всего того, что было, резко дёргаю дверь.

Выскакиваю из машины, вставая рядом, и размеренно дышу, резкими движениями утирая слёзы. Слёзы от того, что он поверил в какие-то глупости и пошёл на поводу у эмоций. Слёзы, что это оказался человек, которому я доверяла. Слёзы, что он не видел дочь на выписке. Слёзы, что я просто устала и хочу быть слабой, как бы это ни звучало.

— Настя… — Егор с тревогой в глазах смотрит на меня, но я только с пущей силой плачу.

Он сжимает челюсти, замечаю, а в следующую секунду на каком-то порыве прижимаюсь к нему, пряча лицо в груди. Крепкие руки мгновенно стискивают в объятиях.

— Малыш… — тяжёлое дыхание с хрипом звучит прямо в ухо, и он ещё сильнее прижимает к себе. — Боже, как я скучал!